Глава 7

      Теперь стоит уделить внимание тому, что послужило началом черной полосы в жизни Генри. Надо сказать, что всё начиналось с простого выгорания, и он бы справился с ним, если бы не один случай. У Штейна был товарищ по имени Бэзил Холлуорд. Данная персона сделала, а точнее сказала достаточно, чтобы эта история случилась. 14 апреля 1980 год       Итак, несколько месяцев назад у Генри с Бэзилом был разговор. По обыкновению куря бесчисленное количество папиросов, молодой мужчина лет тридцати пяти сидел на диване и томно смотрел куда-то в стену. Это был Бэзил — и он тоже художник. Человек он циничный и сложный характером — общаться с таким было довольно непросто. Скорее «дружба» Генри с ним была лишь из-за того, что они являлись для друг-друга некими соперниками в художественном ремесле.       В тот раз предметом обсуждения являлись картины Штейна. Разнообразные портреты и пейзажи, натюрморты и композиции — просто настоящая галлерея прекрасных произведений! Генри — мастер своего дела, у него точно талант.       Но Бэзил так не считал:       — Дорогой мой товарищ, не сочти за оскорбление, но я подметил много изъянов в твоих картинах. Мне они не нравятся.       Генри закусил губу. Ему не в первой слышать подобные замечания со стороны его «товарища».       — Какие же изъяны? Что не так с моими картинами?       — Понимаешь, мой друг, — Бэзил выдержал небольшую паузу, — в нашем мире столько развлечений, которые только путают человека… — он задумчиво поправил перстень на пальце, ожидая ответа от собеседника.       — Про какие развлечения ты говоришь, Бэзил?       — Я к тому, что люди забыли, зачем они творят и создают. Они потерялись в мире искушений. Вот почему ты пишешь картины, скажи мне? — Холлуорд имел обыкновение выражаться таинственно, иногда даже через-чур вычурно, прямо высказывая свое мнение. Обращение к философии было обязательным элементом в его речи.       — Мне просто нравится этим заниматься. Я люблю рисовать. — совершенно спокойно и немного по-детски ответил Генри, мило улыбаясь. Ему нравилось вести себя немного глупо с людьми, которые слишком много мудрствовали. Штейн считал, что надо быть проще — он являлся полной противоположностью своего товарища: художник был мягким и простым человеком. Он не любил всё усложнять.       — Вот именно, что «нравится». Генри, это неправильно! Ты тоже потерялся. Вот знаешь, я бросил это дело. Я больше не художник, это не мое призвание. Искусство совершенно, и в этом мире уже всё написано, всё сказано и придумано, нарисовано и возведено. Сфера художества тоже совершенна и не надо ничего дополнять. Бросай это дело, твои картины не принесут миру пользы, так же как и мои.       — Бэзил, твоя философия убивает. Ах, какой цинизм!       — Не называй это цинизмом. Зачастую правда противна и чужда нам, и мы ищем оправдания. Давай же, философия никогда не изживет себя! Хотя ты тоже придешь к тому, что она не нужна! — Бэзил засмеялся. Его речи имели свойство ещё долго оставаться в умах тех людей, которые их услышали. Генри помрачнел и задумался: «А правда, что в рисовании нет смысла?» Но, дабы не отвечать на лишние вопросы, Штейн натянул улыбку на лицо и что-то неразборчиво ответил.       — Ой, что-то я засиделся у тебя. Да с тобой можно говорить и говорить. Обязательно скажи мне, как определишься. Помни, что искусство совершенно! Философия обязательна, но полностью бесполезна! — с этими словами Бэзил попрощался с Генри.

***

      В тот день Генри поменялся. Слова Бэзила глубоко засели у него в голове, не давая забыть их. Штейн постоянно прокручивал воспоминания, и данный ритуал вскоре стал привычкой. Теперь Штейну претило рисование и его работа художника, да и в целом вся жизнь, но понял это Генри только через месяц, когда он стал замечать, что ему сложно заставить себя подняться с кровати и просто сделать что-либо. Он не только потерял себя, он потерял смысл жизни…