Глава 8

31 июля 1980 год       Выходные прошли как в тумане, да и вся рабочая неделя тоже. Наконец, пятница и долгожданное увольнение с работы. Генри успел поссориться со всеми сотрудниками, и даже начальник уже был равнодушен к Штейну.       Забрав свои вещи с рабочего места и в последний раз пожав руку Джоуи, бывший аниматор вышел из студии. Теперь ничто не имело значения. Генри загадочно улыбнулся. Его светло-русые волосы развивались на ветру, а глаза томно смотрели в никуда. Штейн прекрасно понимал, что теперь он может спокойно уйти из жизни и ему никто не помешает.       Перед этим художник решил прогуляться по парку в последний раз, как будто давая городу разглядеть себя перед тем, как исчезнуть. Было уже довольно поздно, и на улице зажглись фонари. Каждое дерево, каждый листик бросали загадочные тени. Генри видел в темноте существ: человекоподобных, темных и враждебных. И они улыбались. Они смеялись над ним. Им было весело. Твари просто стояли, наблюдая за Штейном. Генри считал, что он просто сошел с ума, но со временем он свыкся с постоянным ощущением того, что кто-то наблюдает за ним.       В тот раз ему стало невыносимо тревожно. Существа из темноты начали шептать что-то, и Генри не выдержал. Поддавшись панике, он побежал, не обращая внимания на болевые ощущения в груди и боку. Генри просто бежал, не оглядываясь. Ему было страшно.       Штейн уже не помнил, как он очутился у себя дома. Громко закрыв дверь за собой, мужчина лег на пол, жадно глотая воздух. Раны на руках открылись и из них стала сочиться кровь, пачкая белую рубашку. Но Генри уже было всё равно. Зайдя в комнату, он достал веревку из ящика шкафа и стал завязывать скользящий узел. Руки сильно тряслись, но Штейн справился с задачей. Теперь оставалось всего ничего: взять табуретку, привязать веревку к люстре и высоко прыгнуть, чтобы сломать себе шею.       Всё было готово. Но тут Генри остановился и задумался. Мыслить становилось сложнее и сложнее, однако мужчина со слезами на глазах принял решение написать предсмертную записку, но потом он остановился. Привычное отчаяние стало саднить в груди ещё сильнее, что хотелось просто упасть на пол и закричать, начать рыдать, молиться и роптать одновременно… Стала ощущаться невыносимая тяжесть в груди — неосязаемый груз, который невозможно сбросить — одно из самый мучительных состояний, что можно придумать. Но надо было собраться с мыслями и покончить с этим всем. Генри не сомневался, что он убьет себя — Штейн слишком долго к этому шел.

***

      На шее туго затянулась веревка. Генри подпрыгнул, задев ногами стул, чтобы тот упал. Сломать шею не получилось, и через секунду Штейн начал ощущать удушье. Инстинкт самосохранения сразу же сработал, и мужчина поднял руки вверх, пытаясь ухватиться за веревку, но ничего не получалось. Начинало темнеть в глазах. Всё поплыло.       Много мыслей вертелось у Генри в голове. Он не хотел ни с кем ссориться, не хотел никого обижать! На самом деле ему было невыносимо больно видеть, как больно другим. И всё же его могли обуревать раздражение и гнев, но, злясь на других, Генри, в первую очередь, злился на самого себя. А ведь тонущий человек тонет молча: он не машет руками и кричит, обращаясь к людям, что ему нужна помощь…       Штейн пожалел о том, что он не написал записку — теперь никто не узнает, что на самом деле кричал всем художник. Вместо: «Да иди ты блять на все четыре стороны, я занят и мне не до этого!» он хотел сказать это: «Я так устал от этой гребанной жизни, но я не хочу, чтобы ты страдал, поэтому я отталкиваю тебя.» Штейн понял, что это была ошибка. И Бэзил никогда не узнает причину самоубийства друга. Он и так был мертв. В нем погас огонь, в нем не было искры и смысла… Лишь искалеченное тело и испорченный философией разум, которой подвергся влиянию со стороны плохого человека. Генри не жил и даже не боролся — он просто существовал. Он жил в прошлом, словно призрак находясь в настоящем и даже не думая о будущем. А его и не было. Будущее это всего лишь иллюзия. Наше прошлое тоже когда-то было будущем. Генри забыл, что значит жить. Нет, он не убил себя, он и так был мертв.