Путь к вершине

Двадцать лет. Возраст, когда теория встречается с практикой, а мечты о независимости упираются в суровую реальность арендной платы, счетов за электричество и необходимости покупать продукты. Кинисаки Мокото стояла на пороге своей новой жизни не наследницей могучего клана, а начинающим независимым магом, чьё имя ничего не значило в широких кругах. Её путь начался с малого, с самого дна пищевой цепи магического мира. Она зарегистрировалась на нескольких закрытых досках объявлений, куда имели доступ такие же одиночки, как она. Её первые заказы не имели ничего общего с грандиозными битвами или спасением мира. Это были мелкие, часто утомительные дела: разобраться с проклятием в старой муниципальной больнице, где кто-то пугал ночных санитарок; очистить от накопленной негативной энергии школу после серии подростковых суицидов; найти и обезвредить крошечное, но вредоносное проклятие, портившее урожай на ферме в префектуре Сайтама. Её клиентами были не влиятельные семьи и не правительство. Это были маги-одиночки чуть постарше, обременённые своими проблемами, или маленькие, локальные организации — например, объединение владельцев традиционных рёканов, которые не могли позволить себе услуги официальных колледжей. Они платили скромно, но честно. И для Мокото это было важнее всего — честно заработанные деньги. Каждая иена была доказательством её самостоятельности. Клан Кинисаки наблюдал. Со стороны. Через доверенных лиц. Они не предлагали помощи, не кидали ей выгодные контракты, но и не ставили палки в колёса. Позиция была нейтральной и выжидательной. Они уважали силу, которую в ней признал её дед, и силу духа, позволившую ей уйти. Они видели в этом своеобразную самурайскую аскезу, испытание перед истинным вступлением в права главы. Позволить ей подняться самой — значило получить в будущем лидера, закалённого реальностью, а не тепличные условия родового гнезда. Мокото навещала семью раз в несколько месяцев. Визиты были тёплыми, но немного отстранёнными. С младшими сёстрами и братьями она могла позволить себе смех и легкомыслие, с матерью — поговорить о быте. С отцом же царило взаимное, уважительное молчание. Они словно изучали друг друга заново: он — её растущую, закалённую вдали от дома уверенность, она — его скрытую, невысказанную гордость. Но настоящая жизнь происходила в её маленькой квартирке в не самом престижном районе Токио. После каждого задания, каким бы незначительным оно ни было, она совершала один и тот же ритуал. Приняв душ и переодевшись в простую домашнюю одежду — длинную белую футболку и розовые шорты, — она садилась за скромный стол и открывала толстую, кожаную тетрадь. Это был не отчёт о выполненной работе. Это был её личный мемориал. На первой странице было аккуратно выведено: «Помнить каждого». Начиная с самого первого задания — того проклятие в больнице, — она записывала имена. Имена тех, кто стал жертвой проклятия до её прихода, кто не дождался помощи. Имя старика-пациента, которого запуганное проклятие уронило с лестницы. Имя девочки-подростка из той школы. Фермера, который отравился пестицидами, отчаявшись спасти урожай от порчи. Рядом с именем — дата, место, обстоятельства. А потом — короткая заметка, что-то человеческое, что она успела узнать или представить. «Любил рыбок в оквариуме больницы». «Мечтала стать дизайнером, в комнате нашли альбом с эскизами». «Оставил после себя трёх детей». Это был её крест, её травма, принятая сознательно. Она не могла спасти их. Но она могла не дать им исчезнуть бесследно. Каждая запись оттачивала её решимость становиться сильнее, быстрее, умнее. Чтобы в следующий раз успеть. Каждая запись была ударом молота по её доброму сердцу, закалявшим его в сталь сострадания, а не в лёд безразличия. Её техника оттачивалась в этих скромных боях. Она училась создавать телепорты не для масштабных перемещений, а для тактических манёвров в тесных коридорах школ или на чердаках старых домов. Её фиолетовые молнии учились быть не просто разрушительными, но и точными — чтобы испепелить проклятие, не тронув ветхую балку или проводку. Она училась выносливости, ведь проклятия, пусть и слабые, могли изматывать, прячась и питаясь страхом годами. Однажды, после особенно изнурительного вызова на заброшенный завод, где ей пришлось по крупицам выкуривать проклятие, сформировавшееся из страха рабочих перед увольнением, она вернулась домой на рассвете. Выпила чашку слишком сладкого какао и, прежде чем лечь спать, открыла блокнот. Рука дрогнула, когда она выводила новые имена. Потом она отложила ручку, взяла с полки невзрачную коробочку и достала оттуда простую шпильку — ту самую, от бабушки. Она была не на полпути к вершине. Она была в самом начале долгого, тернистого подъёма. Но она стояла на нём сама. Без поддержки клана, без могущественных покровителей. Только её меч, её воля и тяжёлая тетрадь, вес которой с каждым днём становился всё больше. Она не знала тогда, что её скромная репутация «надёжного и добросовестного одиночки» уже начала потихоньку распространяться в узких кругах. И что однажды эта репутация привлечёт внимание не какой-нибудь мелкой организации, а самого Токийского столичного техникума магии. А точнее — его самого эксцентричного и сильного преподавателя. Но до той встречи, которая перевернёт её мир, были ещё годы труда, слёз, записей в блокноте и одиноких чашек какао в предрассветной тишине.