Глава 16.

Сакура сидела в машине, сгорбившись над рулём, словно это могло защитить её от того, что только что произошло. Её пальцы всё ещё дрожали, как после удара током. Она не плакала — слёзы будто застряли где-то в горле, не в силах пролиться. Лоб упёрся в прохладную кожу руля. Сакура закрыла глаза и сделала глубокий вдох, но вместо облегчения в лёгкие будто вползла тяжесть. Казалось, воздух стал гуще, как вода, и каждый вдох давался с усилием. «Спокойно. Просто… дыши.» Но мысли не давали ей покоя. Образ Сатору, его голос, его шепот на ухо, его губы на её шее… Всё это возвращалось волной тошнотворного ужаса. Она чувствовала себя грязной, сломанной, обманутой. Почему он сделал это? Почему так? Почему? Она резко выпрямилась и ударила ладонями по рулю. Один раз. Второй. Третий. Это был тихий, почти жалкий способ закричать — но хоть какой-то. Телефон, забытый на пассажирском сидении, вдруг завибрировал. Сакура вздрогнула и взяла его с дрожью в руках. Номер не был сохранён. Первое сообщение: «Ты должна знать правду.» Второе: «Они сейчас вместе. Адрес: …» Третье: «Запасной ключ от квартиры под крышкой почтового ящика. Если хочешь — проверь сама.» Она застыла. Несколько долгих секунд просто смотрела на экран, не моргая. Мысль о том, что она может сейчас всё увидеть своими глазами, вызывала рвотный спазм. И всё же… любопытство, желание подтвердить страшное и разом разрубить клубок сомнений, пересилили. Сакура выключила фары. Машина осталась стоять в темноте, но она уже открывала дверь, выходила в ночную прохладу, шла к своему почтовому ящику. Ключ действительно был там. Металлический, холодный, неприятно тяжёлый. Она сжала его в кулаке, как оружие. Или как якорь. А может, как последний шанс. — Я должна знать. — прошептала она сама себе, и, сев обратно в машину, завела мотор. Колёса сорвались с места. И в следующее мгновение она исчезла в ночи.

***

Сакура стояла у двери, словно на краю обрыва. В груди стучало что-то глухое и тяжёлое, как набат. Ключ дрожал в её пальцах, царапая ладонь острыми краями. В другое время она бы не заметила этого, но сейчас всё обострилось — слух, зрение, осязание. Кажется, даже тишина шумела в ушах. Она сделала вдох. Потом ещё один. Слишком глубокий — воздух словно застрял в груди. «Ты уже здесь. Осталось только открыть дверь.» Замок щёлкнул. Металлический звук прозвучал как выстрел. Сакура медленно толкнула дверь, стараясь не издавать ни звука. Она вошла — и первое, что ударило в лицо, был запах. Духи Саске. Тот терпкий древесный аромат, который раньше вызывал у неё дрожь от желания. Сейчас же он обволакивал её, как яд. И второй запах — приторный, сладковатый. Ино. Сакура опустила взгляд. У порога стояли две пары обуви. Его строгие лоферы, и её — женственные, на тонких каблуках. Разные, но будто дополняющие друг друга. Стояли рядом — слишком близко. Словно смеялись. Будто были созданы друг для друга. Сакура не плакала. Её лицо застыло, как фарфоровая маска. Она прошла по коридору, медленно, осторожно, будто боялась потревожить спящих. Но шум за дверью спальни был вполне живой: шорох простыней, лёгкий смех, чужая близость. Дверь была не заперта. Она только слегка коснулась её ладонью — и та поддалась. Время остановилось. Саске сидел на краю кровати, полураздетый, волосы растрёпаны. Ино стояла напротив него в его рубашке — расстёгнутой, почти полностью. Они оба повернулись, и в следующую секунду в комнате наступила звенящая тишина. Сакура стояла в дверях, как статуя. Ни слезы, ни крика. Только взгляд — прямой, тяжёлый, испепеляющий. Ино первая нарушила молчание, скривившись в ухмылке: — Ну наконец-то. Сама всё увидела. А то всё в сказки верила. Саске поднялся, лицо его было искажено, будто он пытался подобрать нужные слова, но ни одно не подходило. — Это не то, что ты думаешь, — начал он, но Сакура только усмехнулась. Тихо, почти шепотом. — Такая глупая отговорка. Она не кричала. Это было хуже. В её голосе звенел ледяной холод. — Ты всегда была слишком скучной, — вмешалась Ино, скрестив руки на груди. — Неудивительно, что он устал. — Ино! — Прошипел Саске. Сакура посмотрела на неё. Тихо. Спокойно. Словно врач, смотрящий на вскрытую рану, которую нужно просто зашить. — Я не пришла спорить, — сказала она. — Я просто хотела видеть это своими глазами. И всё. Она развернулась и ушла. Без истерик, без последнего слова. В её шаге была тяжесть предательства, но и сила окончательного прощания. Её не остановило даже то что Саске кричал чтобы она вернулась, и сделал несколько шагов чтобы догнать её.

***

Фары выхватывали из темноты серую полосу дороги, исчезающую за горизонтом. Сакура ехала без цели, без направления. Руки держали руль, но она его не чувствовала. Как будто тело действовало отдельно от неё — привычно, автоматически. Нога нажимала на педаль, пальцы подруливали, глаза смотрели вперёд. Машина двигалась. Она — нет. Внутри всё стало ровным. Ни боли, ни слёз, ни злости. Только пустота. Звенящая, звенящая пустота, как после громкого взрыва. Сакура смотрела на дорогу, будто это был чужой фильм. Фонари пролетают над крышей, шины шуршат по асфальту, где-то вдалеке — грузовик, а может, поезд. Всё происходило мимо неё. «Ты сама виновата.» Голос всплыл внезапно. Холодный, знакомый до боли. Мать. Сакура даже не помнила, как оказалась в её доме — будто ноги сами привели её туда. Будто внутри всё ещё теплилась надежда: может, она обнимет? Спросит, что случилось? Скажет, что он — подонок, а она — жертва? Но вместо этого: — Что ты хотела услышать, Сакура? — голос матери был как стекло. — Что он теперь бросит Ино ради тебя? Ино… она всегда была особенная. Умная, яркая, целеустремлённая. А ты — ты всегда была какой-то… лишней. Сакура стояла в прихожей, пропитанная запахом чужих духов и унижения. А мать смотрела на неё, будто на помятое платье, которое давно пора выбросить. — Знаешь, ты ведь вообще не должна была родиться, — продолжила она с той же сухой жестокостью. — Ты была ошибкой. Недоразумением. Мы с отцом тогда просто… промахнулись. Но раз уж появилась — ну, что ж. Живи. Но не жди, что тебя будут любить только за это. Сакура не ответила. Просто стояла. Слушала. Сейчас она снова была в машине, всё ещё на трассе, в этом тоннеле без конца. Фары мелькали, как отсчёт времени. Сердце билось глухо и медленно. Её не ждали. Не любили. Не защищали. Ни дома, ни в отношениях. А она так старалась. Сакура моргнула. Одна слеза скатилась по щеке и упала на руль. Она не почувствовала её. «Нужно просто… ехать. Пока не останется ничего. Пока не стану никем.»

***

Саске сидел на краю дивана в расслабленной позе, но его напряженное тело выдавало его нервозность. Вся комната будто наполнилась тяжестью — воздух стоял, словно перед грозой. Напротив него, сжав кулаки и глядя поверх очков, сидел отец. Фу́гаку Учиха. Холодный, прямой, властный как всегда. В руках у него — распечатки. Чёрно-белые фотографии, на некоторых — кадры с видеозаписей. Саске знал каждый из них. Каждое движение. Каждую деталь. — Какого чёрта ты творишь?! — голос отца сорвался с ледяного тона, прорезав тишину комнаты. — Это может похоронить всё. Всё, что мы строили десятилетиями! Он швырнул снимки на журнальный столик. Они разлетелись веером — фотографии поцелуев, встреч в отеле, обнажённые спины, силуэты в окнах. Несколько — даже с улицы у квартиры, куда он приводил Ино. Саске видел себя со стороны, как смотрят на преступника в криминальной хронике. Его передёрнуло, но он не отвернул взгляда. — Ты думал, что это никогда не всплывёт? — голос отца стал ядом. — Ты думал, что это будет длится вечность? Что тебя прикроют? Что мы прикроем?! Саске сжал зубы. Он не понимал кто мог под него копать. — Твоя мать баллотируется на пост губернатора штата, Саске, — продолжал Фугаку, вставая с кресла. — Ей нужно быть воплощением идеальной жены, матери, хранительницы семейных ценностей. А что у нас? Он сделал шаг вперёд и ткнул пальцем в фотографии: — Сын-изменщик. Скандал с любовницей. Невеста, которую ты позорно предал. А ты хоть понимаешь, что если это просочится в прессу — мы все будем втоптаны в грязь?! Саске поднял глаза, в которых горела злость: — Это моё личное дело. — С этого момента — это общее дело, — отрезал отец. — Ты немедленно порвёшь с этой… — Фугаку сдержал ругань, — Вернёшь Сакуру. Извинения, медийная картинка, примирение. Понял? — А если она не вернётся? — голос Саске был глухим, почти шипящий. — Она не открывает двери. Не берёт трубку. Фугаку прищурился: — Ты сделаешь всё, чтобы она вернулась. Стой на коленях сколько понадобится. Понял? Или тебе придётся забыть о своей карьере. И о своём месте в этой семье. Саске вскочил, сжал кулаки: — А если я не хочу?! — Тогда уходи. Забудь про имя Учиха. Забудь про наследие. Ты будешь для нас мёртв. Хочу посмотреть сколько ты продержишся на своем месте без поддержки семьи. Комната снова погрузилась в тишину. Только шуршание бумаг, медленно оседающих на стол. Саске отвернулся. У него сжалось горло, но не от вины — от ярости. От того, что его жизнь снова диктуют. Итачи, мать, отец… теперь ещё и Сакура. Всё рушилось. А он — оставался один. Саске хлопнул дверью и быстрым шагом вышел в коридор. В груди всё кипело — от злости, от унижения, от бессилия. Он уже потянулся к карману за ключами, как за спиной раздался ровный, тихий голос: — Отец прав. Проси прощения. Мама почти выиграла выборы. Ты можешь всё испортить. Саске резко обернулся. Итачи стоял, как всегда спокойный. Лицо — без эмоций, голос — как стекло. Ни жалости, ни осуждения. Только холодный факт. — К чёрту это всё, — процедил Саске сквозь зубы. Он шагнул ближе, остановился в нескольких сантиметрах от брата. Теперь они были почти одного роста, смотрели друг другу прямо в глаза. Итачи — всё такой же непроницаемый. Саске — на грани взрыва. — Я знаю, как ты смотрел на неё. Пожирал глазами, будто она — единственный глоток свежего воздуха в этом чертовом доме. — Его голос дрогнул, но он не позволил себе сбиться. — Ну вот, Итачи. У тебя теперь есть шанс. Забирай. Раз тебе так не терпелось. Итачи молчал. Его лицо не изменилось ни на миллиметр. Только глаза — чуть потемнели, будто в них зажглось что-то очень старое и очень болезненное. — Ты всегда был идиотом, Саске, — тихо сказал он. На мгновение повисла тишина. Потом Итачи медленно сделал шаг в сторону, обошёл брата и пошёл по коридору, оставляя за собой только слабый запах мокрого осеннего ветра, как будто его и не было вовсе. Саске остался стоять в пустом коридоре, чувствуя, как что-то внутри него, совсем тихо, но окончательно треснуло.

***

Ино сидела в своей комнате, закутавшись в плед, хотя было совсем не холодно. В комнате пахло её любимым жасминовым лосьоном, но всё раздражало — до тошноты. Она смотрела в одну точку на стене, пока в голове неслось только одно: Он просто меня бросил. Бросил тихо, по-деловому. Даже не извинился. Словно они были договором, который можно разорвать по электронной почте. Саске возвращается к ей. К той, которую он бросил. К той, которая стоит как кость в горле. А теперь — возвращается? Как будто Ино была ничем для него? Простое развлечение на несколько месяцев. Она выдернула резинку из волос — нервным движением, почти злым. Сердце стучало в висках. Мысли обрушивались одна на другую. Сказать, что беременна? — Нет. Он не поверит. Он умный. Расчетливый. Он просто повезет меня в больницу, потребует анализы, и всё будет кончено. Пойти к его отцу? — Ха. Они там своих расписывают, как марионеток. Я для них — пыль. Его мать в политике, отец — до сих пор вселяет ужас только своим именем. Они не будут терпеть «девушку на стороне». Она взяла чашку, допила остатки уже холодного кофе и вдруг услышала — даже не подумала, а именно услышала, как кто-то внутри неё сказал: Сакуру нужно убрать. Вслух это прозвучало, как треск стекла. Она вздрогнула. Потом — странное чувство облегчения. — Она мешает всем, — произнесла Ино, почти шепотом. Позже, в гостиной матери, Ино невзначай — словно обронила между двумя глотками вина — сказала: — Иногда мне кажется, что если бы Сакура исчезла, всё стало бы проще. Мать не ахнула, не возмутилась. Только медленно поставила бокал на стол и посмотрела на дочь долгим, выжидающим взглядом. — Ты права, — сказала она спокойно. Ино замерла. Это был не сговор. Не заговор. Это была… логика. В их извращённом, эгоистичном мире — вполне чёткая.