Глава 8. Не такие уж праведные

      Инеж       Десять дней. Прошло целых десять дней с тех пор, как он вернулся в Кеттердам, а она все еще его не видела. Десять дней Инеж слышала от разных Отбросов, что босс вернулся и стал еще злее, чем когда-либо. Десять дней Джеспер рассказывал ей о новых планах Каза раздавить несколько черепов Грошовых Львов. Десять дней не было никаких весточек от него или просьб прийти. Она знает, что он знает, что они оба в городе, и все же прошло десять гребаных дней.       Инеж пробирается по крышам в холодном воздухе, пытаясь сосредоточиться на поверхности под ногами. Почему она так зациклилась на Казе? У нее есть свои планы. Ей тоже нужно сокрушить не один череп. Или, что более вероятно, перерезать не одно горло. Потому что она предпочитает действовать чище. Она леди.       Она должна праздновать, встречаться с Джеспером и Уайленом за вечерним ужином. Она работала над наводкой на базирующуюся в Кеттердаме сеть работорговцев, которая получала контрактников из Зиерфорта, и только что раскрыла личность главного координатора. Это был бывший Грошовый Лев по имени Лео, один из немногих оставшихся игроков этой банды, численность которой резко сократилось после внезапного ухода Пекки Роллинза в отставку. Его брошенные на произвол судьбы головорезы разбегались кто куда, и никто не мог их объединить, и этот тип увидел возможность занять место лидера, пока банда находится в упадке. Инеж решила, что он рассчитывает когда-нибудь возродить былое могущество Грошовых Львов и вернуть им прежний авторитет в Бочке. Неплохая стратегия, но рискованная. Похоже, чувак любит опасность, потому что выбрал рынок работорговли, чтобы продемонстрировать свою состоятельность. Это всегда был рискованный рынок, но сейчас, когда вокруг такие люди, как Инеж, стал практически поприщем самоубийц.       Инеж возвращается в Бочку из клуба "Нектар", расположенного на другом конце города. В этом клубе не только подают выпивку, но и показывают представления, поэтому Инеж воспользовалась их дневным шоу и стащила костюм танцовщицы из костюмерной. Артисты общались с гостями после выступления, и хотя это явно не афишировалось, завсегдатаи знали, что могут доплатить за продолжение в приватной обстановке. К счастью, на сегодняшнем представлении были маски, украшенные блестящими стразами, так что Инеж прихватила одну из них и немного поболтала под ее прикрытием.       Она уже несколько недель присматривалась к Лео, но не была уверена в его роли. Однако знала, что он часто бывал в этих краях, и в этих краях был подозрительно постоянный приток новых девушек. Сегодня Инеж расположилась у стойки бара достаточно близко, чтобы услышать, как бармен отчитывает одну из танцовщиц, которая, видимо, делала все возможное, чтобы не продавать свое тело.       – Ты знаешь, как тебе повезло оказаться здесь? – бармен что-то хрипло прошептал, и его закрученные усы подпрыгнули в приглушенном свете. – Ты хочешь, чтобы Лео отправил тебя обратно в Зиерфорт? Тамошние заведения и вполовину не так хороши, как это, а позволяют зарабатывать еще меньше. И ты можешь быть уверена, что Лео удвоит сумму твоего контракта только в уплату за проезд.       Это было такое откровенное признание, что Инеж поняла – она нашла нужного человека. Все, что ей теперь осталось сделать, – это заставить своих Святых поработать, используя их таланты в допросах, а затем их еще лучшие таланты в перерезании артерий.       В любом случае, она должна праздновать. Распивать водку с Джеспером и Уайленом, потому что она только что превратила своего подозреваемого в цель.       Вот только в ее плане есть одна загвоздка. Джеспер упомянул, что на этой неделе один особенно темпераментный Грошовый Лев угрожал Анике, когда она поймала его на том, что он пытался переманить сотрудников Клуба Воронов, убеждая их, что "Нектар" предлагает более выгодные условия. Он довольно сильно избил Анику, поставил ей синяк под глазом и сломал ключицу. Весьма рискованный шаг, учитывая, на кого работала девушка. Инеж подумала, что этот тип слишком злоупотребляет своей удачей, выжимает из нее все возможное, как будто она должна ему денег, и это только вопрос времени, когда обиженная фортуна от него отвернется.       Вот тогда-то и начался разговор о сокрушении черепов. Инеж нервно теребила кастет в кармане, пока Джеспер рассказывал, как Каз оставил на пороге логова Грошовых Львов угрожающее послание в виде проломленного человеческого черепа и молотка, на рукояти которого было написано имя "Лео".       – Хотел бы я посмотреть, как еще один Грошовый Лев прикоснется к кому-либо из Отбросов после этой демонстрации. И они могут попрощаться со всеми своими потенциальными новобранцами как минимум на весь следующий год! – Джеспер хихикнул, театрально поцеловав два пальца и подняв их в воздух.       Инеж поигрывает кастетом даже сейчас, когда скачет вдоль фронтонов. Главная загвоздка в ее плане в том, что Лео нужен ей живым. Каким бы идиотским ни был мозг Лео, он также содержит полезную информацию, которая нужна Инеж, чтобы подсечь более крупную рыбу в этом пруду. Поэтому она направляется в Клепку, чтобы повидаться с Казом и попросить его пока не убивать Лео. Не раньше, чем Инеж заставит его извиваться под острием ее ножа.       Ветер хлещет ее по голым ногам. На крышах почти невозможно укрыться от непогоды, и первый по-настоящему холодный день сезона застиг Инеж в не самом подходящем наряде. Все, что на ней надето, – это ее тапочки на резиновой подошве, а также украденный реквизит – обтягивающее боди и отороченный мехом кардиган танцовщиц из "Нектара", которые в основном надевают только для того, чтобы потом снять. Инеж прячется за дымоходом, чтобы переждать особенно сильный порыв ветра, позволяя волосам на висках трепыхаться, как мелким рыбешкам. Она дышит на замерзшие руки и старается не думать о том, куда идет. Достаточно просто, учитывая, что она может добраться до Клепки во сне из любой точки города. Она делала это так много раз, что это все равно что дышать.       Что нелегко, так это пытаться не думать о Казе, который, без сомнения, в такую погоду застегнут на все пуговицы. Инеж беспокоилась о том, что будет после возвращения сюда, в Кеттердам, где царит привычная жестокость. Она беспокоилась о том, каким он будет. И если верить Джесперу, он просто ужасен. Инеж представляет Каза в его сшитом на заказ костюме торговца – строгие линии и холодный расчет, вплоть до точных размеров швов. Непроницаемый и готовый наводить ужас на всех своих старых врагов, как ухоженный, покрытый лаком монстр. Это совсем не похоже на того Каза, которого она обнаружила в Лиже, – одетого в просторную фермерскую одежду, развевающуюся на ветру, покрытого веснушками от солнца. Того, который лежал под ней на спине и так красиво раскрывался под ее пальцами.       Здесь, на суровом ветру Кеттердама, в этой негостеприимной пустыне, Инеж не могла заставить себя просто вернуться на подоконник. Потому что здесь она не могла представить Каза ни в чем, кроме его самых тяжелых доспехов.       Пока она продолжает путешествие к Клепке, внутри у нее все бурлит, будто крысы дерутся в мешке. Она прыгает и скользит над городом, пока крыши не становятся все более ветхими, а отколовшиеся черепицы не увеличиваются в числе все больше. Она уже в Бочке, и когда здания расступаются и становятся видны знакомые изогнутые стены Клепки, ей кажется, что желудок куда-то проваливается, а внутренности сжимаются. Она видит тусклый свет в чердачном окне, указывающий на присутствие там Каза, и почти жалеет, что видит этот свет, так как это значит, что она не может больше откладывать.       Сейчас далеко за полночь, и Джеспер определенно уже начал праздновать. Если она уйдет сейчас, у нее будет достаточно времени, чтобы наверстать упущенное до того, как он начнет играть в рулетку.       Нет, нет. Инеж делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. У нее важное дело – Лео должен остаться в живых до поры до времени. Это такой же хороший предлог, чтобы посетить Клепку, как и любой другой, и об этом нужно позаботиться, пока она не потеряла свою цель из-за разборок банд. Сейчас или никогда.       Так что Инеж подскакивает, разворачивается и подбегает к чердачному окну, делая еще один вдох ледяного воздуха и молясь, чтобы он остудил жар в ее крови, разгоняемый ее бешено колотящимся сердцем. Она приседает на карнизе и сквозь немытые стекла заглядывает внутрь. Каз, отвернувшись от окна, роется в своем шкафу, и, похоже, она застала его как раз перед уходом. Он не оборачивается, хотя она предполагает, что он, должно быть, уже знает о ее присутствии. Он всегда знает.       Инеж осторожно прижимает пальцы к косяку окна, и створка легко поворачивается на петлях. Окно не заперто, но, с другой стороны, оно никогда не бывает заперто. Замки бесполезны в Бочке.       Она пролезает в окно, и дерево скрипит под ее весом, давая ему понять, что она хочет быть замеченной.       – Привет, Инеж, – спокойно говорит Каз, приветствуя ее в своей обычной манере.       – Каз, – отвечает она, сохраняя спокойный тон.       Он поворачивается, чтобы посмотреть на нее, и выглядит точной копией прежнего себя. Его волосы коротко подстрижены и аккуратно причесаны. Костюм в приглушенных, переливающихся серых тонах и длинное черное шерстяное пальто. Черные кожаные пальцы сжимают крючковатый набалдашник трости в виде головы ворона. Но хуже всего – этот горький и острый взгляд. Кажется, даже веснушек больше нет.       Это еще ужаснее, чем она себе представляла.       Инеж не может заставить себя заговорить, поэтому молчание прерывает Каз.       – У тебя какое-то дело? – спрашивает он.       Да, конечно. Дело. Потому что таковы здешние порядки. "Такие же строгие и обязательные, как этот гребаный костюм", – думает она.       – Я вижу, ты собрался уходить, так что буду краткой. Твой новый противник из Грошовых Львов, Лео Тирни? У него есть кое-какая информация, которая мне нужна.       Каз понимающе поднимает бровь, но ждет продолжения.       – Ты ведь еще не избавился от него?       – Нет.       – Джеспер сказал мне, что ты намерен размозжить ему череп.       – Это верно.       – Так уж случилось, что он связан с сетью работорговцев из Зиерфорта. Он координирует их действия и получает контрактников из этого порта и, без сомнения, имеет связи и знает маршруты. Мне нужно допросить его, чтобы получить сведения о руководителях операции, – Инеж делает паузу, понимая, что слишком много объясняет. Лицо Каза почти не изменилось с тех пор, как ее ноги коснулись пола, и это заставляет ее нервничать. – Так что, я пришла спросить, не мог бы ты воздержаться от проламывания его черепа еще несколько дней. Только до тех пор, пока я не смогу извлечь информацию из этого черепа, – заканчивает Инеж, открывая возможность для переговоров. Внутренне она немного озадачена тем, как легко перейти на деловой тон, но в любом случае не знает, как поднять интересующую ее тему.       – Это можно устроить, – просто говорит Каз.       Инеж настроена подозрительно. Не может быть, чтобы все было так просто.       – И это все?       – Это все.       Этого не может быть.       – Разве ты не хочешь заключить сделку?       – Не особенно.       – Тебе ничего не нужно?       – Не стоит беспокоиться.       Это не то, чего она ожидала. Его ответы слишком кратки. Инеж не уверена, что разговор окончен. Каз совершенно непроницаем, стоит, слегка опираясь на трость обеими руками в перчатках, и выражение его лица совершенно невозмутимое. Непрошеное воспоминание об этом лице с явно не столь невозмутимым выражением мелькает у нее в голове. Брови нахмурены, глаза полуприкрыты, губы сомкнуты вокруг ее большого пальца. Она видела это лицо спокойным, как море во время урагана.       – Прошло десять дней, – выпаливает Инеж.       – Да.       Он позволяет выжидательному молчанию повиснуть в воздухе. Инеж первая заговорила об этом, а теперь чувствует себя загнанной в угол.       – Как?.. Как у тебя дела? С тех пор как ты вернулся? – спрашивает она, слишком остро ощущая неловкость.       – Занят. Так же, как, судя по всему, и ты. – Они обходят главную тему стороной, и это действует Инеж на нервы.       – Да. Безусловно. Тебе не понадобились мои навыки? Я вообще ничего от тебя не слышала.       – Я не видел тебя на своем подоконнике.       – Я не хотела прерывать твои дела.       – И я не хотел прерывать твои.       На них снова наваливается мучительная тишина, как будто они находятся под тяжестью Истинного Моря, за исключением того, что Инеж в данный момент не чувствует себя милосердно тонущей.       Каз снова нарушает молчание:       – Что-нибудь еще? – спрашивает он, наклоняясь вперед и постукивая тростью по полу, словно ему не терпится уйти. – Ты знаешь, что это больше не клетка? Ты можешь идти, куда тебе заблагорассудится.       Теперь Инеж уверена, что он ее выгоняет, и это неожиданно вызывает у нее приступ ярости. Она не может сейчас уйти. Не может быть, чтобы он пытался от нее избавиться.       Охваченная пламенем, она преодолевает расстояние между ними и оказывается прямо у него на пути прежде, чем успевает отговорить себя от этого. У Каза более широкое личное пространство, чем у большинства людей, но Инеж дерзко вторгается в него и подходит достаточно близко, чтобы нервировать кого угодно, не говоря уже о Казе. Но от нее не ускользает тот факт, что он позволяет ей это, не отодвигаясь.       Инеж откровенно хмурится, окидывая взглядом его одежду. Она похожа на цельную каменную глыбу. Ни единой морщинки. Инеж вспыхивает от раздражения. Кем он себя возомнил? Выпроваживает ее, как будто они незнакомы. Как будто она никогда не видела его без единого клочка одежды. Как будто он не стонал ей в ухо, обнаженный, отчаянно умоляя прикоснуться к нему.       Она осторожно протягивает руку и проводит пальцем по шерстяному лацкану его пальто. Каз остается невыносимо неподвижным и просто наблюдает за ее действиями. Ткань жесткая. Инеж догадывается, что пальто было недавно извлечено из шкафа. Она ненавидит это пальто и скучает по совершенно не подходящему Казу деревенскому барахлу.       – Ты что, выгоняешь меня? – с вызовом спрашивает она.       – Нет. Просто уточняю твои варианты.       Каз говорит слишком буднично. И это не удовлетворительный ответ. У Инеж больше нет слов, чтобы противостоять ему, поэтому она решает действовать.       Она просовывает кончики пальцев под лацкан его пальто и в неверии наблюдает, как ее рука легко скользит под ткань, будто погружаясь прямо в лист металла. Это должно быть невозможно, но она просовывает под него и другую ладонь. Зарывается обеими руками в его пиджак, обхватывает Каза за спину и прижимается к нему. Она шокирована, что он вообще позволяет ей это делать. И шокирована тем, что шокирована, учитывая, как сильно они соприкасались всего пару недель назад. Инеж зарывается в его доспехи вместе с ним, и они кажутся ей накрахмаленными и немного колючими на ощупь. Но под всем этим ощущается тепло его тела, подтверждающее, что внутри находится живой человек. Ее гнев улетучивается так же быстро, как и появился.       Каз не обнимает ее. Просто стоит как статуя, пока она цепляется за него.       – Если я вольна уйти, значит ли это, что я также вольна остаться? – спрашивает Инеж тихим голосом, приглушенным его жилетом. После мимолетного приступа ярости она чувствует себя по-дурацки. Глупой и жалкой.       – Твой контракт оплачен. Дверь остается открытой, что бы я ни предлагал.       Что, черт возьми, это значит? Он хочет, чтобы она осталась или ушла? Инеж ерзает под полами пальто, пытаясь устроиться поудобнее, обхватив тело Каза руками под грудой ткани. У нее начинает сжиматься горло, и, кажется, она вот-вот заплачет. И тогда она действительно будет выглядеть жалко. Инеж снова выплескивает свой недолговечный гнев.       – У тебя жесткая одежда, – выпаливает она. – Я ненавижу ее.       – Ты ненавидишь мою одежду?       – Да.       Каз мягко отодвигает ее за плечи, чтобы посмотреть ей в глаза. Но Инеж не может встретиться с ним взглядом, поэтому делает кислую мину при виде черной кожи на его руках.       – Мои перчатки ты тоже ненавидишь?       – Особенно перчатки, – бормочет она себе под нос, и, несмотря на лучшие намерения, продолжает говорить. – Когда я вижу их на тебе, я чувствую, что они как стена. Как будто ничего не изменилось. Как будто мы не... – тут ей удается остановиться. Она не может закончить предложение. Потому что тогда это означало бы признание того, что все изменилось. Они никогда не делали этого в Кеттердаме. Одно дело – их маленький остров в Лиже, уединенный уголок, залитый лунным светом, где то, что они делали, не имело никакого значения, ничего за собой не влекло. И совсем другое – признать это здесь, со всеми их друзьями, коллегами и затаившимися врагами. Здесь, со всеми вытекающими последствиями.       – Как будто мы не что? – спрашивает Каз. Инеж бросает взгляд на его лицо, и оно становится непроницаемой маской в полной мере. "Теперь, когда он вернулся к практике, он снова стал виртуозом", – думает она и вдруг с ужасом понимает, что может ошибаться насчет них. Что ее накачали наркотиками или еще чем-нибудь, что она только воображала себе те несколько дней, которые они провели в Лиже, ничего не делая, только делясь друг с другом своими слабостями. Своими телами и частицами своих душ.       – Как будто Лижа никогда и не было. Как будто мы не... – она снова замолкает, не в силах произнести это, когда он так пристально смотрит на нее.       – Как будто мы не что, Инеж? Не трахались? Как будто ты не сидела на мне верхом в постели? Как будто я не исследовал голыми руками и губами все твое тело?       Инеж смотрит в пол. У нее внутри все переворачивается от этих слов. Его голос звучит как будто сердито, но в то же время у нее начинает кружиться голова. Теперь это произнесено вслух.       Она не может смотреть на него, поэтому прижимается к его груди и прячет лицо в его рубашке.       – Я просто подумала, что... что возвращение в Кеттердам, я не знаю... вернет старые привычки. Я думала, ты откажешься от того, что было. Забудешь или что-то в этом роде.       Наступает мучительный момент молчания, и Каз делает долгий, обжигающий выдох. А затем он говорит ей в волосы:       – Так вот почему ты так долго отсутствовала? Ты думала, я забуду? – в его тоне слышится язвительность, но в конце концов он обнимает ее, окутывая своим теплом, и все это мучительное напряжение сразу же покидает ее. Шерсть колючая, но она внутри, вся обернута ею, в безопасности. "Это странно", – думает она. Быть вместе с Казом в его доспехах. Как будто ныряешь в груду бритв, ожидая, что тебя изрежет, а потом находишь кучу нежных лепестков на ложе из роз. Инеж погружается в него, находит знакомые очертания и вдыхает его аромат. Табак и сосна.       Но потом Каз отстраняется, чтобы посмотреть на нее, придерживая ее подбородок рукой в перчатке. Инеж хмурится, глядя на него. Его лицо довольно кислое, несмотря на приглашающие объятия.       – А я-то думал, что это ты пришла в себя. Но нет, – в его голосе слышится недовольство. – Я помню все итоги в своих бухгалтерских книгах за последние три года и все партии, которые Джеспер проигрывал, а это немалая сумма. Я помню каждую мелочь, каждый секрет о каждом человеке, который ты когда-либо для меня добывала. И ты приходишь сюда, думая, что я просто надену старую рубашку и забуду, как трахал тебя?       Инеж смотрит на него широко раскрытыми глазами. Ей нечего сказать в свое оправдание, потому что, ну, примерно так она и думала.       Без предупреждения Каз наклоняется и целует ее. Настойчиво, но поначалу целомудренно. Инеж застигнута врасплох, но прежде, чем она успевает собраться с мыслями, он проникает языком ей в рот. Поэтому она полностью отказывается от мыслей и просто принимает его. Его поцелуи такие... требовательные, будто он едва сдерживается. Трость с грохотом падает на пол, а Каз хватает Инеж рукой сзади за шею и толкает назад, к стене. Он удерживает их обоих, упираясь рукой в шкаф позади нее, но тот все равно врезается в стену, когда Инеж ударяется о него спиной. "Может ли поцелуй быть злым?" – мысленно удивляется она. Потому что это похоже на наказание.       Она не может вспомнить, о чем они говорили, и просто чувствует себя безумно довольной тем, что внезапно начала целоваться с Казом. И думает, что это намного лучше, чем три порции водки. Прошло двадцать секунд, а она уже пьяна. Ее руки шарят под его пальто, нащупывая все известные ей твердые изгибы и впадинки, когда он что-то бормочет ей в рот.       – Ты думаешь, я не смогу доставить тебе удовольствие полностью одетым? Что я не смогу любить тебя в перчатках? – его голос звучит удивительно сдержанно, несмотря на силу, с которой он целует ее.       – У меня просто были некоторые сомнения, вот и все, – отвечает Инеж, завороженная тем, как его губы соприкасаются с ее губами.       Каз проводит пальцем в перчатке по ее промежности, и она издает что-то похожее на писк. Он ловит этот звук губами и продолжает ее поглаживать. Ткань боди довольно тонкая, и он знает, какое давление ей нравится.       Вырез сверху тоже довольно низкий, что не ускользает от его внимания. И пока он ласкает ее снизу, он одновременно стаскивает с ее плеч бретельки, обнажая груди и, не теряя времени, грубовато мнет их рукой. В том, как он прикасается к ней, есть какая-то тревожная энергия, как будто он изголодался и сходит от этого с ума. Инеж видит, как его брюки натягиваются в паху, а самообладание дает трещину. Он тяжело дышит и не отрывает взгляда от ее груди, поглаживая большим пальцем один сосок, и прикосновение кожи перчаток ощущается сильнее, чем прикосновение голых пальцев. Больше трения, и это приятно, и Инеж думает, что это может быть приятно и в других местах.       Она проводит рукой по его брюкам спереди, и он стонет, запрокидывая голову. Но когда она тянется к его поясу, он хватает ее за руку и прижимает к полке с энциклопедиями.       – Ты действительно ненавидишь мою одежду.       – Последние десять дней были сущим адом. Я хочу тебя, – отвечает она требовательно.       – Послушай себя. Умоляешь, чтобы мои грязные руки были на тебе. Мы оба прекрасно знаем, что я не заслуживаю прикасаться к тебе, – Каз снова проводит рукой в перчатке по ее промежности, расстегивая пуговицы на боди, а затем его пальцы прикасаются непосредственно к ее голому телу и принимается ласкать. – Такая грязь из Бочки, как я? Я не гожусь даже для того, чтобы меня размазали по подошве твоего ботинка.       В ответ она лишь задыхается, не произнося ни слова. Его пальцы продолжают свое дело. Как Инеж и подозревала, дополнительное трение из-за перчаток еще приятнее.       – Но твои грязные руки так приятно ощущаются, – скулит она с отчаянием. Ей нужно, чтобы он продолжал.       – То, что ты позволяешь мне делать с собой, – это неправильно, – он прижимается к ней всем телом, продолжая ласкать ее и задевая губами ее ухо. – Это все равно, что позволить таракану поцеловать солнце.       – Мне все равно, правильно это или нет. Просто не останавливайся.       – Ты единственный человек, ради которого я готов поступить правильно, и вот ты умоляешь меня вести себя плохо. Разве ты не знаешь, что я слаб? – и тут она чувствует, как два пальца в перчатках проникают в нее. Она настолько мокрая, что они легко скользят прямо внутрь, и она обмякает от этого ощущения. Ее ноги становятся бесполезными, так что Каз, по сути, держит ее своими руками, прижимая всем телом к книжному шкафу. На ткани его жилета вышит узор, и он шершаво трется о ее соски. В этом есть что-то особенно возбуждающее – быть полуголой в объятиях Каза, в то время как он одет с головы до ног. Он выглядит так, словно его сдержанность доведена до совершенства. Тщательно отрепетирована. Если не считать того, что его пальцы оказались внутри нее.       И его член. Его член. Он твердый, крепко прижимается к ее бедру сквозь ткань его брюк. Сколько раз Инеж видела Каза во всех этих слоях одежды? И чувствовать, как он под всем этим непристойно трется о нее? Неужели он не понимает, что она едва ли может поддерживать разговор? Но он продолжает горячо дышать ей в ухо.       – Это совершенно непозволительно, когда я прикасаюсь к тебе вот так.       – Если это так неправильно, почему бы тогда тебе не остановиться? – шипит Инеж, разоблачая его блеф.       – Зачем ты вообще сюда пришла, Призрак? – выплевывает Каз. – Разве тебе не нужно спасать невинных? Что ты делаешь в доме преступника, прося его запятнать тебя? Я знаю, что ты преисполнена веры, моя дорогая, благочестивая Инеж. Но со мной это неуместно. Я не могу перестать быть собой. Я не могу оставить тебя в покое и просто забыть.       Инеж думает, что он, вероятно, прав. У него определенно грязные руки. Возможно, самые грязные в Керчии. Он ужасен, как никто другой, но она любит его. Для нее должно иметь значение, что он совершал непростительное, что он насмехается над ее верой. Но каким-то необъяснимым образом вселенная позволяет Казу переворачивать все с ног на голову. И единственное, что сейчас имеет значение, – это то, что он делает. Как он смотрит на нее. Как будто она никогда не была дешевой шлюхой из Зверинца, не стоившей и половины тех шелков, в которых зарабатывала себе на жизнь. Он смотрит на нее так, словно она для него дороже всех крюге в мире.       Инеж крепко целует его, схватив за волосы, чтобы он не мог вырваться. Каз вздрагивает, его больная нога подгибается, и он неловко опирается на Инеж, опрокидывая несколько книг с верхней полки. Она снова ощущает его эрекцию через штаны, и на этот раз он ей позволяет. Его пальцы дрожат, когда он пришпиливает к шкафу ее запястье, и кожа перчаток слышно скрипит, когда он сжимает пальцы в кулак. Каз стонет в ответ на ее поцелуй и погружает пальцы глубже в нее. Теперь она достаточно хорошо знает его движения и понимает, что он близок.       А потом он отстраняется, берет ее руками за плечи и наклоняется над ней. Его грудь вздымается, пока он пытается восстановить самоконтроль. Глаза затуманены, а от безупречной прически мало что осталось. Инеж чувствует, что опьянена властью делать с ним все, что угодно.       – Тогда встань на колени, – приказывает она и задирает ногу на нижнюю полку, раскрываясь перед ним. – Покажи мне, что ты помнишь.       Без возражений Каз опускается на колени, полы его пальто развеваются позади него, словно рябь на воде. Он раздвигает ее двумя пальцами, и его взгляд сосредоточен на том месте, где она обнажена. Как правило, это пугает – находиться под хищным взглядом Каза Бреккера, и вдвойне пугает, если ты стоишь между ним и тем, чего он хочет. Но по выражению его лица Инеж понимает, что, как бы она ни была открыта перед ним, она в безопасности. У нее есть то, что он хочет. Она и есть то, чего он хочет.       Наконец, он опускает голову, и ее охватывает облегчение, когда его рот оказывается там, где ему положено быть. Его челюсть напрягается, когда он посасывает ее плоть, проводит по ней языком, как в прошлый раз, когда они трахались в Лиже. Но в тот раз он начал нежно, дразняще. Просил ее сказать, как ей приятней, следил за каждым вздохом и подрагиванием, как за хлебными крошками в лесу, пока они оба не начали извиваться от страсти. Теперь, похоже, он продолжил с того места, на котором остановился, задавая ей ритм, и она думает, Святые, какой у него замечательный ум. Он действительно все прекрасно помнит.       Инеж извивается и скулит под его ртом, и ее ноги едва не подкашиваются, когда он снова погружает в нее пальцы. Его рот, его руки, его стоны, когда он ласкает ее, – все это уже чересчур, и она знает, что вот-вот кончит, и чувствует смущение от того, как быстро это происходит. Он едва ли простоял на коленях больше минуты, и ей хотелось запомнить этот момент навсегда: у ее ног Каз Бреккер, который с пользой применяет свой острый язычок. Но все мысли быстро улетучиваются, когда внутри сворачивается тугая пружина. Она слышит шуршание кожи о ткань и понимает, что он трогает себя через одежду. И все это время он стоит на коленях, уткнувшись лицом ей между бедер, получая удовольствие от ее удовольствия. И эта мысль толкает ее за грань.       Инеж вскрикивает, и Каз удваивает усилия, словно продолжает раскручивать волчок. На мгновение каждая клетка ее тела вспыхивает, и она не чувствует ничего, кроме того, как мир вокруг нее становится ослепительно белым.       Дрожа от оргазма, она смутно ощущает движение вокруг. Давление и растяжение. Когда ее чувства начинают возвращаться к ней, она слышит прерывистое дыхание. Каз встает и снова прижимается к ней, пуговицы на его рубашке царапают ее грудь. И это ощущение растяжения – Инеж понимает, что Каз внутри нее. Его член внутри нее, и он уже двигается в ней. Жестко и грубо.       – Черт, мне нравится видеть тебя такой, – хрипло говорит Каз. Его голос звучит надломлено; судя по всему, все самообладание потеряно. Кожа его перчатки скользит по щеке Инеж, когда он обхватывает ладонью ее лицо, и деревянная полка стонет, когда он хватается за нее другой рукой, чтобы удержаться на месте. Инеж вцепляется в него, боясь упасть, отчасти из-за слабости в коленях, но также и из-за того, как сильно он входит в нее. И на мгновение ей хочется, чтобы она не была такой удовлетворенной и снова могла кончить, слыша его голос в своем ухе и ощущая его член внутри себя.       – Я слишком поторопилась, – говорит Инеж, ее голос все еще хриплый от только что пережитого.       – Тебе понравилось, да? Когда я подчиняюсь и делаю, как ты говоришь?       – Ты выглядел слишком хорошо, стоя на коленях. Я не могла остановиться.       – И было слишком приятно кончить вот так? – говорит он. – Я не мог дождаться, когда окажусь в тебе.       Инеж не успевает ответить, потому что он снова завладевает ее губами. Это неуклюжий, неистовый поцелуй. Каз быстро теряет контроль, и Инеж понимает, что теперь ему тоже недолго осталось. Она хочет, чтобы он был близко, когда кончит, поэтому притягивает его к себе, обнимая рукой сзади за шею и обхватывая одной ногой за талию. Полы его пальто развеваются вокруг них, и они оказываются как в коконе. Инеж поражена его теплом и тем, как приятно быть объятой со всех сторон тем, что делает Каза... ну, им. И как нежно этот кокон баюкает ее. Как будто тебя завернули в нагретый солнцем хлопок, который пахнет так же, как парень, которого ты любишь.       Он начинает дрожать, и она понимает, что он на грани, и шепчет ему на ухо:       – Продолжай, Каз. Запятнай меня. Дай мне почувствовать это, – и она еще крепче прижимает его к себе, когда он разбивается вдребезги. И пока он содрогается, она думает обо всех его непробиваемых, острых углах и жестких линиях, по которым она узнавала его издалека. И какими податливыми они могут быть, когда он так близко.       Инеж крепко обнимает его, принимая последние толчки, пока его бедра не замедляются и не останавливаются. На мгновение комнату наполняет только их прерывистое дыхание.       – Я надеюсь, это развеет все сомнения, – хрипло говорит Каз ей в волосы.       – Сообщение получено, – ошеломленно произносит Инеж.       Каз осторожно высвобождается из объятий Инеж и накрывает ее носовым платком, чтобы она могла привести себя в порядок. Затем он заправляется и, пошатываясь, отступает на шаг.       – Как бы мне ни хотелось остаться здесь и продолжить улаживать недоразумения, я опаздываю на встречу. – Все еще сбитая с толку, Инеж, затаив дыхание, наблюдает, как он поправляет одежду и волосы, словно птичка, которая прихорашивается. Проходит всего несколько секунд, и все его перышки образцово приглажены, как будто он и не трахал ее всего несколько мгновений назад до бесчувствия. Потом Каз поворачивается к ней, все еще поправляя манжету на рукаве. – Я говорил серьезно. Это не клетка, и я никогда не буду держать тебя здесь против твоей воли. Но я не буду мешать тебе приходить и уходить.       – Даже если ты считаешь, что мне здесь не место?       – Я знаю, что тебе здесь не место. Но, похоже, ты настаиваешь на том, чтобы остаться и разрушить то слабое чувство чести, которое мне удалось в себе воспитать. – Каз одергивает рукав и подходит на шаг ближе. Инеж все еще полуобнажена и неприлично прикрывает себя платком. Ей следовало бы поспешить одеться, сохранить хоть какое-то подобие скромности, но то, как его взгляд блуждает по ее телу... Она просто не может.       – Что, если я решу, что мне здесь самое место?       – Тогда ты должна знать, что я не согласен. И что, несмотря на то, что я знаю лучше, я не настолько праведен, чтобы держать свои руки подальше от тебя.       А потом он наклоняется и целует ее, и она чувствует, как приятно шершавая кожа перчаток скользит по обеим сторонам ее грудной клетки, притягивая ее к нему, как волна несет обломки к берегу. Но прежде, чем она успевает снова привязать его, Каз ее отпускает и отступает на шаг, поднимая свою трость.       – Мне действительно пора идти, Инеж. Опаздывать – это на меня не похоже. Редер поднимет тревогу в ближайшие несколько минут, если я не появлюсь. – Каз направляется к двери, но перед тем, как выйти, поворачивается к ней и говорит: – И когда ты снова увидишь меня в этой одежде, я надеюсь, она будет достаточным напоминанием о нашей сегодняшней дискуссии, чтобы ты в следующий раз не забыла. – И затем он выходит за дверь.