Вьюнок и Роза

Гермиона не понимала, как это случилось. Ее мир, опаленный войной, сумбурный, безо всякой опоры готовый вот-вот рухнуть в пропасть, вдруг уютно замедлился. Друзья смотрели на нее с непониманием, с какой-то даже жалостью (те, кто не Рон), на фоне где-то кричала миссис Уизли, Макгонагалл, поначалу предложившая ей место младшего лаборанта в Хогвартсе, вдруг сказала, что лучше бы ей поступить в университет сразу, без шестого курса экстерном и работы в школьной лаборатории. – Вы совершаете ошибку, мисс Грейнджер, – это произнесли и она, и Снейп, когда, конечно, тот смог говорить. Гарри от него не отходил, и Гермиона вдруг подумала, что не одна она такая тут совершающая, и у миссис Уизли есть, похоже, двойной повод кричать и топать ногами. Но Гермиона вдруг почувствовала себя достаточно взрослой не только для того, чтобы быть готовой помочь, подстраховать, узнать, не выдать, умереть, если понадобится, но и совсем для других вещей. Для тех, ради которых стоило быть готовой ко всему вышеперечисленному, если уж разбираться. Она, конечно, поступила в Магический Университет Лондона. Конечно, туда, куда хотела – на магическую юриспруденцию. Конечно, Министерство оплатило учебу и как талантливой студентке и героине войны назначило стипендию, но это все было будто само собой, не главным. А главным было то, как у нее замирало сердце, когда, выходя после занятий, она видела у перил почти бесконечной университетской лестницы знакомую высокую фигуру в темной мантии, и то, как очень тяжелая сумка с учебниками переставала оттягивать плечо. И как едва заметно спины под длинными волосами касалась теплая ладонь, и Гермиона улыбкой отвечала на незаданный вопрос: «Все в порядке». И как лестница быстро-быстро заканчивалась, убегая вниз крутой спиралью. И соприкосновение рук, и вот она уже прижата спиной к широкой груди, духота аппарации, голову коротко сдавливает от плотной паутины защитных чар, и какое-то время они стоят так, покачиваясь, как в очень медленном танце, и этот танец наконец перерастает в настоящие объятия. Гермиона не знает, как это получилось, но вот уже полгода она каждый день оказывается в этом огромном доме с мужчиной старше нее в два раза (в два с половиной, на самом деле), и именно этот дом и этот мужчина – то, что не дало ей сорваться. Тогда, когда родители так и не простили ее, оставшись в Австралии. Да что говорить, там у них родилась дочь, совершенно нормальная, безо всяких выдающихся магических способностей. Просто девочка, пока маленькая, которая, возможно, не пропадет на полтора года непонятно с кем, где и ради чего. – Чаю? Гермиона, вынырнув из своих мыслей, улыбнулась. Поначалу ей казалась странной привычка пить чай в любой непонятной ситуации. – Может, позже. Позже. На балконе, выходящем в сад, в шелковом пеньюаре с кружевами, не удосужившись даже расчесаться. Чтобы заходящее солнце путалось в светлых волосах человека, сидящего напротив, а тот улыбался глазами и совсем чуть-чуть – припухшими от поцелуев губами. Гермиона старалась ни о чем не думать, хотя не думать для нее было равносильно смерти. В этом древнем поместье, насквозь пропитанном магией, она замедлялась. Привыкшая делать все быстро, с полной самоотдачей, сразу и на «отлично», добиваясь лучшего результата из возможных, тут она будто попадала в замок Спящей Красавицы. Где ночами можно читать при свечах в огромной библиотеке, не замечая, как растет стопка старых фолиантов на краю резного стола, инкрустированного перламутром. И вокруг – тишина. Никакого шума, как в университетской библиотеке. Никаких «мисс Грейнджер, вы уже пять часов так сидите, мы через полчаса закрываемся». А еще... – О чем думаешь? – тонкие длинные пальцы накручивают ее прядь – раз, два, три, четыре оборота. Раньше на пятом обороте локон цеплялся за фамильный перстень с камнем, но теперь этот перстень чаще лежит в шкатулке. – О третьей поправке к закону Каспини 1539 года об ограничении... – ...в правах всех волшебных существ с уровнем интеллекта, приближенным к человеческому. Гермиона слушает мерные удары чужого сердца под щекой – тук, тук, тук. И как в груди замирает низкий смех, как эхом отдается пояснение поправки – просто, сжато и понятно до последнего слова. И за это она тоже... любит его, этого человека на много лет старше. За то, что никто кроме него ей никогда не даст – за знания о вещах, о которых большинство не имеет ни малейшего понятия. – Кентавры показались мне умными. По-своему, конечно, но если брать среднего человека, то... – …он все равно будет умнее среднего кентавра, моя дорогая. Исследования Менгеле от 1876 года. – Просто у них нет классической системы образо... – И хвала Мерлину, моя прекрасная! Гермионе было что возразить, она даже поднимала голову с удобной груди, открывала рот, но вдруг понимала, что над ней подтрунивают, совершенно не собираясь вступать в дискуссию, потому что «мы оба взрослые люди, моя дорогая, и можем оставаться вместе, даже имея разногласия по каким угодно вопросам». И да, она не обязана восхищаться тем, в чем не разбирается, а он – быть на стороне защитников домовых эльфов, это не мешало им целоваться. С этим мужчиной она чувствовала себя женщиной. Не подругой, не боевым соратником, не сестрой, мамой, живой энциклопедией, – еще очень много «не», а именно женщиной. Которой есть на чью руку опереться. Да, она очень многое могла сама: учиться, работать, покупать, готовить, аппарировать, разбираться, чинить, добиваться. Но оказалось, что иногда это делать вовсе не обязательно. Некоторые проблемы просто не возникали. Когда Гермиона захотела подрабатывать после университета, место секретаря Визенгамота нашлось будто само собой. И эта улыбка поверх тонкой кофейной чашки выражала, помимо гордости ее успехами, еще что-то, но Гермионе по-прежнему слишком нравилось его целовать, усевшись на колени, перебирая длинные светлые волосы и разглаживая лучики морщинок, бегущие к вискам от серых, почти прозрачных глаз, чтобы разгадывать эти загадки. – Мне все же кажется, что ему от тебя что-то нужно, – глубокомысленно заметил Гарри, наблюдая, как дым от его сигареты, завиваясь причудливыми кольцами, поднимается к желтоватому потолку кухни на Гриммо. – И что же? – спросила Гермиона, наливая воду в пузатый медный чайник на кварту, стараясь при этом не забрызгать водой новую шелковую мантию. – Да кто ж их, слизеринцев и пожирателей, знает? Гермионе не понравилось это «пожирателей», но она знала, что Гарри прав. – И что твоему «пожирателю» нужно от тебя? – невинно поинтересовалась она. Гарри было вскочил, все еще слишком горячий для того, чтобы спорить, спокойно доказывая свою точку зрения, но, взглянув на Гермиону, сел обратно и философски заметил: – Даже странно, как быстро ты перестала замечать разницу. – Оттенки, – произнесла Гермиона в ответ, – многое меняют. Например, надень ты футболку на два тона светлее... Гарри уставился так, будто увидел, как у Гермионы выросла вторая голова, и они, не сговариваясь, прыснули от смеха. – Все-таки это очень влияет, – отсмеявшись, ответил Гарри. – Окружение. На м... оттенок жизни. Кстати, ты отлично выглядишь. Давно хотел сказать, но как-то... К слову не приходилось. – Спасибо, – Гермиона, откинув за спину волну наконец-то укрощенных волос, уселась рядом с Гарри и обняла его за плечи. – Но не могу того же сказать о тебе, – и надавила на темное пятнышко гематомы на его шее. – Я счастлив, Герм. Думаю, в этом смысле ты понимаешь меня лучше всех. Да, она понимала. И что такое взрослый умный мужчина рядом, и что такое взгляды в спину, тысячи непроизнесенных в глаза слов и отвернувшиеся друзья. Конечно, она понимала. – Как Рон? – все-таки спросила она, потому что ощущала вину. Не глубокую, как море, в которой тонула по отношению к родителям, а такую, фоновую, детскую, изгонявшуюся правильными мыслями, но все-таки возвращавшуюся снова и снова. – Ты правда думаешь, я знаю, как Рон? – иронично переспросил Гарри, хотя глаза у него стали серьезными и грустными. – После того, как разорвал помолвку с его сестрой, принял твою сторону и перебрался в слизеринское подземелье? – Ну, может, в школе авроров... – Знаю только, что его вышибли после первой сессии. И последнее, что он мне сказал, было: «Я думал, что мы друзья». – Друзья? После того, как он... – Да, Рон никогда особо не следил за языком, если ты помнишь. И все эти «слизеринские подстилки», «предатели» и «горите в адском пламени» мы с тобой, видимо, должны были забыть так же быстро, как он сам. Кровь бросилась Гермионе в голову, но она вспомнила, что «не стоит радовать недруга выражением своего лица», и натянуто улыбнулась. – Ты сейчас очень на него похожа, – заметил Гарри. – На кого быть мне похожей? На миссис Уизли? И они снова рассмеялись. Поначалу горько, а потом все веселее. Внезапно вспыхнул камин, и Гарри с криком «Северус!» кинулся к нему через всю кухню, легко перемахнув через обеденный стол. «Северус» приобнял его за плечи, как бы останавливая от публичных проявлений чувств, и чопорно произнес: – Мисс Грейнджер, мое почтение. Северус Снейп и почтение – неужели она дожила до этого дня? – Профессор Снейп. Гарри... – Пока, Герм, увидимся во вторник около четырех? – Да, как обычно. – Мисс Грейнджер, могу я попросить вас об... одолжении? — неожиданно обратился к ней Снейп. Гермиона, поправлявшая мантию, замерла и посмотрела сначала на него, а потом на Гарри. С недавнего времени до нее бережно донесли мысль, что одалживать, как и одалживаться, следует осторожно. – Могу я для начала узнать, о чем речь? – спросила Гермиона, и по губам Снейпа вдруг зазмеилась улыбка. – Шляпу пора выбрасывать на помойку, – с непонятной задумчивостью отозвался он после недолгой паузы. – Это еще почему? – встрял Гарри, хотя для Гермионы ответ на этот вопрос был очевиден. – Думаю, потому, Гарри, что, по мнению профессора, она в который раз ошиблась, распределяя студентов по факультетам. Да, вы правы, я должна была попасть в Рейвенкло. Итак, о каком одолжении идет речь? – Видите ли, в незапамятные времена, лет эдак пять назад, я взял у Люциуса Малфоя несколько довольно редких фолиантов, которые все не удосуживаюсь вернуть... – Полагаю, – выдержав паузу, ответила Гермиона, – ваши дела с мистером Малфоем должны оставаться исключительно вашими с ним делами. – Не передадите? – Нет. Я сожалею. – Не сожалеете, – с каким-то задумчивым восхищением ответил Снейп. – Не сожалею, – подумав, согласилась Гермиона. – Не имею привычки вмешиваться в чужие дела. – Уже не имеете привычки, – с легкой насмешкой поправил ее Снейп. – Примите мои извинения, мисс Грейнджер. – За что же? – За то, что рискнул вам советовать. Тогда, полгода назад. И сомневаться в правильности вашего... выбора. – Ну тогда примите и вы ответные извинения. Атмосфера подземелий Слизерина явно идет Гарри на пользу. Снейп в ответ на это чуть шутовски (так показалось Гермионе) поклонился. – Прошу меня извинить, – Гермиона направилась к камину, попутно чмокнула пораженно молчавшего Гарри в щеку и, четко произнеся «Малфой-мэнор, голубая гостиная», исчезла. – Ты сегодня рано, – Люциус, свернув газету, поднялся из кресла ей навстречу и по сложившейся у них традиции поцеловал в макушку. – В Министерстве сегодня заседание Малого Визенгамота отменили, сессию я сдала еще месяц назад, а к Гарри нагрянул профессор Снейп. – Северус? Как у него дела? – Мне он, как ты понимаешь, не рассказывал, – Гермиона скинула верхнюю, подбитую мехом, мантию и ответила на объятия. – Но собирался просить тебе что-то передать. – Н-да? – Да. И я сказала, что дела мистера Снейпа с мистером Малфоем – это по-прежнему дела мистера Снейпа с мистером Малфоем, а не мои. – А он? – Люциус чуть отстранил ее, будто любуясь, но глаза у него были серьезными. Холодными. Гермиона не любила этот его взгляд, как будто в прицел. – А он сказал, что Распределяющей шляпе... – ...место на помойке, – с улыбкой закончил Люциус. – Не буду спрашивать, откуда ты знаешь, – вздохнула Гермиона. – Наверняка какая-то старая слизеринская шутка. – И на какой факультет тебя бы теперь распределил Снейп? – Люциус коснулся ее губ своими, и по телу Гермионы тут же пошла горячая волна. – Не знаю. Я на это ответила, что Шляпа предлагала мне Рейвенкло. – Правда? – Да. Но мне показалось, что учиться я смогу везде, а... – …а приключений и прочих безрассудств будет больше у львов? – Да, как-то так. Люциус коснулся ее подбородка, заставляя поднять к нему лицо, и очень серьезно произнес: – Я полагаю, Снейп имел в виду, что ты нахваталась от меня слизеринской осторожности. Но я, моя дорогая, весьма рад, что ты не угодила к змеям. – Мы оба понимаем, – заметила на это Гермиона, – что я недостаточно чистокровна для этого. – Прости, но ты говоришь ерунду, моя маленькая смелая девочка. Змеи никогда не выбирают средств, если могут получить лучшее. И между престижным и выгодным всегда выберут выгодное. Поэтому Слизерин многое потерял, не получив такой бриллиант, как ты. Но я все же не спешил бы выбрасывать Распределяющую Шляпу. – Почему? – Потому что все сложилось, как сложилось. Гермиона хотела продолжить этот разговор, но целоваться... и все остальное она в последние полгода любила больше, чем разговаривать. *** Однажды, выйдя утром на балкон, тянувшийся вдоль всего южного фасада, она увидела молодого человека, читающего газету. Он сидел за тем самым столиком и на том самом месте, где обычно сидела она сама, попивая утренний кофе и наслаждаясь видом. Увидев ее, Драко поднялся, и она ожидала чего угодно, но не вежливого наклона головы и отодвинутого для нее стула. – Доброе утро, – поздоровался он. – Доброе, – чуть растерянно ответила Гермиона, но все же села, несмотря на то, что одета была по-утреннему – в один тонкий пеньюар. – Кофе? – Да, пожалуйста. Гермионе казалось, что они с бывшим одноклассником – дети, притворяющиеся взрослыми. Такое чаепитие с куклами и плюшевыми медведями, когда участники только мельком видели, как это делают взрослые, запомнили несколько фраз, настоящего смысла которых не понимают. Драко (не называть же его Малфоем и теперь, по старой школьной привычке) налил кофе в тонкую чашку и пододвинул Гермионе, не поднимая глаз. А потом вдруг упрямо взглянул исподлобья, как в старые добрые времена их школьной вражды, случившейся, казалось, где-то в прошлой жизни. – О погоде? Лошадях или гоблинских акциях? – с нажимом спросил он. – Ничего не понимаю ни в лошадях, ни в акциях, – улыбнулась Гермиона. Кое-кто, похоже, так и не повзрослел. – Хорошая погода для начала марта, вы не находите? – Ты, – Гермиону это начинало забавлять, от замешательства не осталось и следа. Как и от неловкости – она взрослая женщина и вправе просыпаться с кем ей заблагорассудится. Даже если у этого кого-то не менее взрослый сын ее возраста. – Ты, – пытаясь совладать с голосом, повторил за ней Драко. – Да. По имени и на «ты», если, конечно, тебя не затруднит. – Не затруднит. Сказал бы, что желание леди закон, но... – Но ты по-прежнему не считаешь меня леди, – усмехнулась Гермиона. – Леди становятся при рождении, а не... – ...а не в постели лорда, – подсказала Гермиона. – Охотно верю. Но ты-то лорд с рождения, верно? Полагаю, этого должно хватить на утреннюю вежливость? Драко открыл рот, потом закрыл его и, кивнув, внимательно осмотрел Гермиону с головы до ног. – Что ж, не сортовые розы, – как-то тихо, будто сам себе, сказал он. – Как дела в Магической Сорбонне? – о розах Гермиона знала немногим больше, чем о лошадях, а потому сменила тему разговора. – Мне правда интересно, насколько отличается методология преподавания во Франции. Пришлось при поступлении досдавать академическую разницу? – С учетом того, что ни один уважающий себя глава рода не ограничивает наследника исключительно школьным образованием, особенно если это школа вроде Хогвартса... то нет, не пришлось. И методология особо, думаю, не отличается. Большой упор на самообразование, как и... Появление Люциуса Гермиона, скорее, почувствовала, чем услышала – тот ходил совершенно беззвучно. Драко, завидев его, снова поднялся, но Люциус, по заведенной у них с Гермионой привычке, сначала поцеловал ее – в макушку, коротко вдохнув запах ее волос, и лишь потом кивком ответил на поклон сына и наследника. – Отличный день, не так ли? – спросил у них Люциус, усаживаясь в привычное кресло. – Есть в газетах хоть что-то, достойное внимания? – Гоблинские акции упали в цене на три пункта. Думаю, это связано с недавней забастовкой. – Их акции – одна из самых надежных вещей в финансовой системе магической Англии. Бьюсь об заклад, не пройдет и месяца, как они прибавят все пять пунктов. – В Йоркшире отменили ежегодную выставку лошадей. – А вот это жаль, хотел присмотреть племенного жеребца для Эсмеральды, но так и быть, обращусь к Эллингтонам напрямую. Дорогая, передай, пожалуйста, сахар. Спасибо. Драко едва заметно поморщился от этого «дорогая», но Люциус, приподняв бровь, дал понять, что ему это не нравится. – Правильно я помню, что у тебя сегодня заседание вечером? – спросил он у Гермионы, и та кивнула. – Да, около шести. – Предлагаю поужинать где-то вечером. Например, в «Старз». – В кабаре? – ухмыльнулся Драко и странно взглянул на Гермиону. – Охотно. – Я забронирую нам столик. Прошу меня извинить, – Люциус, вытащив из кармана сквозное зеркало, поцеловал Гермионе руку и удалился. – Знаешь, Грейнджер, – глядя ему вслед, произнес Драко, – ради того, чтобы видеть отца таким, я, пожалуй, потерплю. – Что именно? Цветок не из той теплицы? – Теплицы? – светлые брови младшего Малфоя едва не встретились с линией волос. – Нет, что ты. Не слишком приятный запах удобрений, – тише произнес он, наклонившись к ее уху, – заставляющий его так цвести. И удалился, наконец, похоже, высказавшись начистоту. *** – Драко на удивление прилично себя вел, – заметил Люциус, помогая Гермионе расстегнуть длинную молнию вечернего платья. Домовуху они отослали – вечерами Люциус любил раздевать ее сам. Неспешно, ласково касаясь губами и пальцами каждого обнажающегося участка. – Видимо, не считает нужным тратить силы на порчу удобрений для ваших фамильных кустовых роз. Или кем он там тебя считает. Раз уж ты, по его мнению, так замечательно цветешь. Люциус замер, а потом, спустив платье с ее плеч, обнял сзади, и они встретились взглядами в большом старинном зеркале. – Вот как. – Ну, как-то так, да. Люциус, я... – Ч-ш-ш, – он принялся покачивать ее, как после аппараций, тогда, когда поместье еще с трудом признавало ее даже как гостью. – Драко просто еще очень молод, моя милая. Он знает только то, что ему внушали с детства. – Что такие, как я, годятся лишь на роль удобрения для таких, как ты? – Нет, – Люциус развернул ее к себе, все еще одетый в парадную мантию, обильно вышитую на груди золотым галуном. Жесткая вышивка неприятно задела кожу, и Гермиона попыталась отстраниться, но Люциус, обычно очень нежный, вдруг ее удержал. – Знаешь, почему, как ты мило выразилась, «такие, как я» женятся только на людях своего круга? – Опыляются только с розами из соседней оранжереи. – Пусть. Так почему? – Ты мне скажи. Я все равно не угадаю, даже если возьму на себя труд попытаться... – Ну хорошо, – отпустив Гермиону, Люциус стянул верхнюю мантию, оставшись в мягкой батистовой рубашке и брюках. – Иди сюда, – устроившись в глубоком кресле, он усадил Гермиону себе на колени, и ей стало почти все равно, почему для людей его круга она – удобрение. Пока можно сидеть вот так, вдвоем, при свете свечей, перебирать тяжелые волосы, освободив их от шелкового банта, пусть и его круг, и остальной мир катятся к черту. – Возможно, для тебя будет новостью, но маги выбирают пару по... вкусу магии, скажем так. Это чтобы не вдаваться в теорию. Именно поэтому для сильного мага наверняка будет безразлична даже самая красивая маггла. Мы чувствуем ядро. И почти неважно, в ком именно оно заключено. И именно поэтому большинство магов и волшебниц бисексуальны. Магия – единственное, что имеет значение. Ее красота, сила, рисунок, вкус, биение, текучесть. Это как... суть, понимаешь? Гермиона кивнула. Она читала что-то о средневековом «слепом сватовстве», но считала это чем-то вроде давно отжившей традиции. – Так вот. У чистокровных этот рисунок, вкус магии, более... изысканный, что ли. С детства у нас есть небольшой выбор пары, обычно годам к десяти каждый уже знает, на ком женится. Потому что, зная... Ну пусть будет вкус семьи, можно быть уверенным, что дети друг другу подойдут. Что у них все получится и в первую брачную ночь, и с наследниками. У нас не бывает браков по голому расчету, потому что по расчету, по сути, они все. И в то же время – ни одного в том самом маггловском смысле, когда у принца крови проблемы с эрекцией, потому что принцесса крови из чужой страны – ледяная глыба. Я знал свою жену с рождения и не могу сказать, что был с ней несчастлив. Гермиона опустила глаза, продолжая накручивать прохладный шелк его волос на пальцы. Нарциссу Малфой убил Темный Лорд в то время, когда «гостил» в их поместье во время войны. И этого Люциус не простил ни ему, ни себе. – Так вот, пересаживая розовый куст из соседней именитой оранжереи к себе, я могу быть уверен, что и у моего сына будет сильный наследник. И не будет проблем с... опылением. Потому что Гринграссы – дальние родственники с похожим рисунком магии. Мы выбрали Асторию, когда ей исполнилось пятнадцать. Драко на два года моложе и влюбился в нее с первого взгляда. Она сильная и схожая с нами магически. Ты же... Это как, знаешь, из теплицы попасть в настоящий тропический лес. Или поле. И цветы там другие. И магия незнакомая. В тебе, моя милая, столько темной, тяжелой, яростной силы! Когда я впервые увидел тебя, уже повзрослевшую, то едва смог дышать… Люциус говорил ей в шею, задевая губами, и Гермионе казалось, она знает, о какой силе он говорит: о той, которая горячей волной поднималась сейчас в ней от низа живота к груди, моментально затвердевшим соскам, шее, лицу. Она запустила пальцы Люциусу в волосы и вжала его лицом себе в шею, чувствуя, как его горячее дыхание, ускоряясь, почти прожигает ей кожу. – Ты как полевой вьюнок, – задыхаясь, произнес Люциус, вжимая ее в себя, так, что от его пальцев на ее ягодицах наверняка останутся красные следы. – Сильная, живучая. Неумолимо прекрасная. Когда увидел тебя на том приеме в ужасной фиолетовой мантии, мне показалось, что твоя сила связала меня по рукам и ногам, – он уже по-настоящему прихватил губами ее шею, и Гермиона застонала, рванула на нем рубашку, слыша, как трещит тонкая ткань, и слепо, жадно провела ладонями по его груди и шее, наверняка царапая ногтями, но им обоим сейчас было все равно. Она жадно ласкала его, оседлав бедра. Очень мешало белье, туфли она давно скинула. – Люциус, – требовательно попросила она, и тот, приподняв ее за бедра, одним движением наполнил ее, до краев, до стона. И она на мгновение замерла, с наслаждением сжимая его в себе, наконец чувствуя, о чем Люциус говорил: магическую бурю вокруг, от которой у нее пылало внутри. – Мой вьюнок, моя милая, моя девочка. Господи, как ей с ним было хорошо. Каждый раз с той ночи после министерского бала, когда она ушла с ним, будто опьяневшая, не понимая ничего. Она будто забыла обо всем: о Роне, о том, что на август назначена их свадьба, что она никогда не была с мужчиной. Каждое его прикосновение будто тянуло ее на дно жаркого океана, и она с удовольствием тонула в нем, забыв обо всем на свете. Вот и сейчас она стонала, требуя больше, умоляя, беря свое. Чувствуя, как его сила пронизывает ее насквозь, переполняет, и в этот момент ослепительного, невыносимого удовольствия она может все: зажигать и тушить звезды, создавать вселенные, обращать в пыль целые цивилизации. – У нас идеальная совместимость, – произнес Люциус в ее влажный висок. Если это называется... «удобрять», то человек, сказавший это, ничего еще в жизни не пробовал. Вырастет – поймет. – Почему вьюнок? – спросила Гермиона. – Потому что, в отличие от меня, ты выживешь и вне теплицы. Гермиона, прикрыв глаза, слушала, как под ладонью медленно успокаивается его сердце – тук-тук. Драко может думать что хочет, да. Как и все остальные. *** – Мне кажется, ты испортишь себе карьеру, – задумчиво произнес Гарри. Гермиона, оторвавшись от созерцания кольца с коричневым (под цвет ее глаз) бриллиантом, фыркнула. Гарри подпер щеку рукой, изо всех сил пытаясь не заснуть, но голова, видимо, была слишком тяжелой. И оттого очки у него сползали набок, а губы смешно растянулись. – Ну, ты же не испортил, – парировала она. Гарри, поправив очки, посмотрел на еще не измятую аврорскую мантию и хмыкнул. – Я сам кому хочешь испорчу и карьеру, и рожу, если понадобится. – Чем я хуже? – Гермиона, покрутившись перед тусклым зеркалом, вернулась к нему за стол. – Самая сильная ведьма своего поколения, – указала она на себя. – Тебе уже говорили, что если бы мы поженились... – То могли бы родить второго Волдеморта? – Мое окружение употребляет словосочетание «второго Мерлина», – ухмыльнулся Гарри. – Но твоим виднее. – Мои до сих пор не говорят «Волдеморт». Это что-то вроде дурного тона. – Или ругательства, – вставил Гарри. – Возможно. Помолчали. – Ничего бы не вышло, – успокоила друга Гермиона. – Ни у меня с тобой, ни у нас обоих с любым из Уизли. – Почему? – Люциус называет это «вкусом магии», но я встречала термин «магическая конгруэнтность». – Конгру – чего? – М... соотносительность. Соответствие. Равенство. Если проще – подходящесть, магическое созвучие двух людей. – И с каких пор такие, как Малфой, созвучны с простыми смертными? – Если бы мы с ним были одногодками, как с Драко – то ничего бы не вышло. Но так... поверь, конгруэнтнее некуда. Она вспомнила, как утром не выпускала опаздывающего в Министерство Люциуса из постели, тянула на себя, к себе, и как он сдавался, накрывая ее собой, как они сливались снова и снова, как она дурела от его силы, запаха, магии, как не могла оторваться, выпустить из себя... – Эй, эй, я понял, – Гарри, смеясь, поймал подсвечник на покачнувшемся от вызванной Гермионой бурей столе. – Понял, как это называется у нас с Северусом. Конгруэнтность. Гермиона рассмеялась легко и радостно. Как самая сильная ведьма своего поколения, она могла себе позволить быть конгруэнтной с кем угодно. Да хоть и с бывшим Пожирателем Смерти, мужчиной на тридцать лет ее старше или темным магом. Ну, или со всеми ними вместе. Ведь она, «чертов сорняк», как выразился ее будущий пасынок, выживет где угодно. Почему бы не сделать это в оранжерее, крепко оплетая красивый розовый куст?