Змея и Жаворонок

Люциус, сидя в кресле у камина, смотрел на огонь сквозь рубин вина в бокале. Многочисленная мертвая родня с неодобрением взирала на него с портретов, осуждая. Пока молча. Маленькая коробочка темно-синего бархата лежала на подлокотнике кресла, большой магический бриллиант, выписанный специально из Франции, охватывал тонкий ободок мифического мифрила. Гоблинская работа. Змея пожирает редкий камень цвета дорогого столетнего коньяка — что-то подсказывало Люциусу, что чертово пресмыкающееся подавится своим сокровищем. Ну, ядовитые клыки сломает однозначно. — Люциус, — со знакомой с детства интонацией начала дражайшая maman, но нынешний лорд Малфой взмахом руки лишил ее права голоса. О, если бы он мог так сделать в детстве — кто знает, как сложилась бы жизнь? Впрочем, как говорят магглы, потерявши голову, по волосам не плачут. Он принял решение, и никому из ныне покойных — да и живых тоже — родственников его не остановить. Прикрыв глаза, он пригубил вино — точно тот сорт, который подавали на приеме в Министерстве, организованном в честь Победы. Его личная марка, французский виноградник, итальянская лоза, английские амбиции. Нужно было вскочить на подножку победного поезда во что бы то ни стало, иначе, несмотря на несомненный вклад, его личный и всего его рода, в победу над Тем, Кого… и дальше по недлинному списку регалий… так вот этот вклад бы очень быстро и благополучно забыли бы. Но он не был бы Люциусом Малфоем, если бы дал о себе забыть так легко и просто. Это он заманил Лорда в Хогвартс, он отвлек от Поттера, и он нанес решающий удар. Да, очень по-слизерински — в спину. Но ни один чертов полукровка не имел права убивать чистокровную леди, да еще к тому же являющуюся матерью наследника древнего темного рода. О, у Люциуса были планы на все случаи жизни — всегда, с самого детства, когда верхом коварства было свалить на Сириуса вину за осыпавшиеся лепестки магической вишни в любимом саду матери. Люциус тщательно все просчитал. Легкое зелье в вино — и все выпившие его ощутят прилив если не любви, то расположения к Малфоям. Зелье не определить даже фамильными артефактами, не зря оно стоило, как небольшое поместье на юге Франции. Да и откуда у этой победившей шантрапы фамильные артефакты восьмого уровня? Лонгботтомы бедны, как церковные мыши. Кингсли хорош только в смертельной порче и шаманских заговорах, об Уизли и говорить нечего, Дамблдор, хвала Мерлину и Снейпу, мертв. План был идеален: между Поттером и Грейнджер Люциус, поколебавшись, все-таки выбрал Грейнджер. Поттер сильнее магически, чистокровнее и скорее всего будет влиятельнее, но неуправляем, даже Дамблдор с ним не справился. Да и такого врага, как Снейп, заводить глупо. Грейнджер же умна, сильна магически, немного денег — и будет даже хороша собой. К тому же, судя по рассказам Драко, эта грязнокровка талантливый организатор, честолюбива, усидчива, и там, где Поттер, не проломив стену, будет как баран бодать ее снова и снова, расшибая лоб, Грейнджер пороется в книжках и стену просто продавит своим упорством. Люциусу импонировал такой подход. Он сам был из тех, кто «гору обойдет», а лучше объедет с комфортом. Да, выбор был невелик. И так как Драко наотрез отказался участвовать в укреплении положения семьи после войны и, прикрывшись поступлением в Сорбонну, просто уехал из страны, то Люциусу пришлось все делать самому. На Грейнджер была отвратительная фиолетовая мантия, которая не шла вообще ни к чему, кроме занавесок, волосы растрепались уже после первого танца, кажется, с Поттером. Но как она смеялась, когда Поттер оттоптал ей ноги! Представив на их месте себя и любую даму своего круга, Люциус ужаснулся. Он с удовольствием свалил бы все на Драко, но… Как она танцевала! Будто родилась для этого: вести было легко, не возникло ни малейшей неловкости, глаза ее сияли, отражая свет тысяч парящих под потолком свечей. Каким дураком он был тогда. Помнил о происхождении этой вчерашней девочки, о том, как она не побоялась врать Лорду, как двинула Драко в глаз (Люциус, разумеется, узнал об этом не от самого Драко), но не видел ее саму. Замечал только коротко обрезанные ногти, чуть загрубевшие ладони, выбившиеся из прически пряди, ужасную мантию, от которой рябило в глазах. Но было что-то еще, что-то такое в ней, в ее глазах, улыбке, в смущении, с которым она заправляла за ухо непослушные волосы, в том, как она храбро выпила предложенного вина и как облизала губы после. И как это вино ударило вдруг в голову, но не ей, а самому Люциусу. Другим ничем не объяснить, что он, наплевав на план по медленному завоеванию этого форта, вместо запланированных десяти свиданий и двадцати «случайных» встреч вдруг поцеловал ее во время торжественного салюта. Сначала — в запястье, чувствуя, как ускоряется бег крови под тонкой горячей кожей, а потом, неожиданно для них обоих — в сгиб локтя, плечо, шею. Как она замерла с широко раскрытыми глазами, будто была где-то не здесь, и губы у нее дрожали. И оказались мягкими, как поздняя итальянская клубника, спелая до черноты. — Заберите меня отсюда, — сказала вдруг эта девочка, и в глазах у нее блеснули слезы. Люциус ненавидел женские истерики, пожалуй, даже больше, чем мужские. Да что там, вид метки доставлял ему гораздо меньше неприятных эмоций, чем блеск в глазах женщины, готовой расплакаться. Но она была его фортом, его целью, и такой шанс упускать было нельзя. Сжав портключ, служивший одновременно булавкой для галстука, Люциус перенес их в небольшой домик на побережье Адриатики — странно, что сегодня, собираясь на прием, он выбрал именно эту булавку «для особых случаев», не думал же он… Что ж, дальнейшее показало, что он не думал вообще. Ни в ту ночь, ни позже — мысли будто сами улетучивались из его головы, стоило этой женщине, почти девочке, оказаться рядом. Они пили вино, забравшись с ногами в резные кресла на веранде (Люциус никогда никуда не забирался с ногами, но, если уж начистоту, ему понравилось), говорили о чем-то то ли умном, то ли смешном, то ли обо всем сразу. Как-то незаметно перешли к классической литературе, греческой поэзии, Аристотелю, а оттуда — каким-то загадочным образом к эротической лирике эпохи Возрождения. Люциус понятия не имел, как она умудрилась прочесть все это, учитывая происхождение, учебу и войну, но… — …и гравюры с сонетами были изданы отдельной книгой, и когда Папа Климент VII сообразил, откуда эти рисунки… — она хихикнула, как девчонка, которой, по сути, и являлась, прикрыла губы ладонью, а потом и вовсе рассмеялась, периодически пытаясь что-то сказать, и Люциус заметил, что сам смеется, представляя лицо Папы, обнаружившего на фресках своего дворца непотребные дорисовки, о которых знала теперь в Риме каждая собака.* Она встала, потягиваясь, из-под ужасной мантии на миг показалась перламутровая коленка, и Люциус подхватил свою гостью на руки, а она снова смеялась, обхватив его шею. И он будто тоже был молодым и беззаботным… хотелось думать «идиотом», но к сожалению — теперь он понимал, что да, к сожалению, — идиотом он не был и в юности. Он кружил ее, и мир вокруг, охваченный розовыми рассветными лучами, кружился тоже. Розовели горы вдали, светлели виноградники. Остро пришло осознание — сейчас поздняя весна, ему почти пятьдесят, а он ни разу в жизни не сделал ни одной приятной глупости. Не лазил в окна, не пил шампанского с любимых губ, не купался нагишом в прохладной после ночи воде, — он столько всего в жизни не сделал. Что, по сути, последние двадцать лет в его жизни были только страх, заботы, неприятности. Какая-то бесконечная унылая борьба за существование, которое он все равно влачил, спутанный по рукам и ногам долгами перед родом, Лордом, женой, семьей, — перед всеми, кроме себя самого. — У вас розовые волосы, — сказала вдруг эта девочка, по-прежнему обращаясь к нему на «вы», несмотря на то, что он держал ее на руках. И на то, что они наедине. И что его губы терзают ее горячую вкусную шею. И что еще вчера они совсем не были знакомы лично, только заочно. «Почему она не боится?» — пришла вдруг мысль, и сразу, следом: тот, кто полтора года жил, рискуя умереть каждую секунду, не боится, наверное, вообще ничего. И никого. Даже оставаться наедине с мужчиной в два раза старше. И с его репутацией. В два с половиной раза старше, — на что он потратил свою жизнь? Когда это успело произойти? — Поцелуйте меня, — вдруг попросила она. — Только по-настоящему. И сама потянулась к нему, как цветок к солнцу. И он поцеловал. Мерлин пресвятой, как он ее целовал! Как будто никогда до этого утра не держал в объятиях никого прекраснее. И желаннее. Впрочем, это было правдой. Во всяком случае, в тот момент, когда он наконец развернул ее, как драгоценную вазу, освобождая от мерзкого лилового упаковочного шелка, когда коснулся розового кружева ее белья, вытащил последние шпильки из рассыпавшихся по подушке волос, ему показалось, что перед ним — самая красивая женщина, которую он когда-либо видел. Будто опоенный амортенцией, он терзал ее губами, мял ладонями, впервые не думая о том, что он — животное и «останутся синяки». Он хотел ее, эту девочку, такую теплую, такую податливо-нежную, гнущуюся под ним. Хотел ее длинные ноги у себя на плечах, ее ягодицы в ладонях, ее теплую тяжелую грудь, чуть солоноватую, чувствительную. Хотел слышать ее крики, наверняка далеко расходившиеся по безлюдной местности, хотел ее всю, без остатка, и она стала его. Вся, до каждой капли крови, оказавшейся на простынях, до последней слезы, которую он сцеловал с ее ресниц, до удивленно-громкого крика, когда боль сменилась наслаждением. Он обещал ей, что так будет всегда, и боли больше не будет, и она, казалось, верила ему, оплетая гибким телом, и тянула на себя, к себе, так близко, что невозможно было вздохнуть. И уснула она так же — утомленная вином и любовью, уложив голову ему на плечо, укрыв грудь кудрявой волной волос. Люциус не мог спать. Сердце колотилось как бешеное. «Что я делаю?» — спрашивал он у себя и отвечал: — «Не знаю, но видит Мерлин, мне это нравится». Мысли, обрывки планов, какие-то расчеты лениво кружили в тяжелой голове, но ничего из этого не могло ни на секунду полностью завладеть его вниманием. Он слушал, как его девочка тихонько дышит, чувствовал, как горит плечо, наверняка расцвеченное царапинами, и улыбался. Совершенно по-дурацки, как никогда и ни с кем, даже наедине с собой. Едва открыв глаза, она внимательно посмотрела на него. Он ждал чего угодно: слез о погубленной невинности, упреков в том, что он злодейски воспользовался ее положением, угроз, шантажа, — чего угодно, но не того, что она, поймав прядь его волос, заметит, будто сама себе: — И правда белые. А потом улыбнется, потянется сладко, как кошка, и прикажет: — Кофе. И, наверное, пирожных. Тут бывают с утра пирожные, или это моветон? — Тут с утра бывает все, чего захочет моя леди, — не узнавая свой голос, ставший каким-то глубоким, чувственным, произнес Люциус. Девочка в его постели фыркнула и сократила расстояние между ними, намотав прядь на пальцы. — Так уж и все, — подначила она, и Люциус снова ее поцеловал. Они пили кофе на веранде, не ощущая ни малейшей неловкости, и теперь уже глупо было винить во всем волшебное вино. Происходящее каким-то невообразимым образом выворачивало привычную реальность, но Люциус твердо решил, что не будет этому мешать. — Меня, наверное, ищут, — заметила Гермиона (она разрешила звать ее только полным именем, хотя имя самого Люциуса, не колеблясь ни секунды, сократила до трех букв). — Следует полагать, — кивнул Люциус. — Гарри беспокоится, наверное. — Полагаю, мистеру Поттеру есть чем заняться. — Ты о профессоре Снейпе? Это «ты», так напрямую, влегкую произнесенное впервые, в сочетании с «профессором Снейпом», напомнившим, что его дама — ровесница Драко, привело Люциуса в легкую задумчивость. Впрочем, ненадолго — он был не из тех, кто долго жалеет о пролитом зелье. — Я о нем, моя дорогая. У вас с мистером Поттером есть способ поддерживать связь? Гермиона, подумав, поднялась, отчего полы шелкового халата, который, конечно, был ей велик, на мгновение распахнулись, обнажив длинные ножки, скользкая ткань так же сползла с точеного плеча, но палочка, подчиняясь щелчку тонких пальцев, тут же оказалась в ладони своей хозяйки. — Эспекто Патронум! Скажи Гарри, что со мной все в порядке, я буду у себя ближе к вечеру. Патронус — небольшая аккуратная выдра — исчез, а сама Гермиона, закинув палочку обратно в ворох сброшенной вчера одежды, переместилась Люциусу на колени. — Вечер — это пять часов, мы обычно пьем чай на Гриммо или у Фортескью, — зачем-то пояснила она. — Тогда у нас есть еще по меньшей мере два часа на то… Тонкий палец прижался к губам Люциуса, и он понятливо его поцеловал. — Не на разговоры, верно? Верно, девочка, все верно. В жизни и так слишком много пустой болтовни. *** — Не может быть, — произнес Драко, стоило Люциусу выйти в Малую Гостиную к вечернему чаю. — Тебя это никоим образом не касается. — Премного благодарен, papa, за то, что это касается только тебя. — В третьем заезде победил Букефал, — нарочито сменил тему Люциус, развернув газету. — Надо будет отблагодарить Фермстайла за подсказку поставить именно на этого жеребца. Драко смотрел на него во все глаза, так, будто не мог поверить, что они сидят напротив друг друга и говорят о каком-то заезде, в то время как отец провел ночь вне дома. С женщиной. Впервые с момента смерти жены. — У меня портключ в Сорбонну. Завтра около десяти утра. — Я рад за тебя, сын, — Люциус поднял взгляд на сына, отметив, что за то время, которое они не виделись, Драко заметно окреп и даже немного подзагорел. Сейчас он очень напоминал Нарциссу — манерой поджимать губы в моменты раздражения, выражением лица, разрезом глаз, пухом не по-малфоевски тонких волос. Она жила в том, как их сын очень аккуратно, стараясь не выдавать гнева, вернул чашку на блюдце, но блэковский темперамент все равно прорвался, и на то, чтобы спокойно отодвинуть кресло, выдержки уже не хватило. Люциусу очень хотелось обнять его, так рано и болезненно повзрослевшего. Сказать, что он не забыл погибшую жену и никогда не забудет. Что у их сына ее глаза, темно-голубые с темными пятнышками у зрачка. И ее взрывной, нервный нрав, и даже привычка гореть изнутри, стараясь никак этого не выдать, оттого, что не в силах что-либо изменить — тоже ее. Он мог бы сказать, что их осталось двое из всего когда-то могущественного рода, и виноваты в этом они сами и их предки, раз за разом ставившие не на тех лошадей. И что у Драко скоро появится своя семья — Гринграссы подтвердили разрешение на помолвку, несмотря на пошатнувшееся после войны положение рода жениха, а он останется совсем один, чтобы по-прежнему делать деньги, которые, по сути, некому передать, кроме единственного сына, и ждать старости у камина. И что Драко следовало бы проявить больше дальновидности или хотя бы сострадания. Но Люциус, конечно, не стал — ему и самому этого никогда не говорили. Малфои просто не умели признавать ошибки. — Я люблю тебя, сын, — в спину Драко произнес Люциус. Драко замер у самой двери, а потом, обернувшись, тихо ответил: — Я знаю, папа. Наутро и так слишком большой для них двоих дом опустел наполовину. *** На самом деле, они были. И десять свиданий, и двадцать (двадцать десятков) «случайных» встреч, и предугаданные желания «своей женщины» вроде места секретаря Визенгамота — такая мелочь для Люциуса Малфоя. Такая важная и желанная вещь для Гермионы Грейнджер. Собираясь соблазнить героиню войны, Люциус прежде всего преследовал интересы рода — его так приучили с детства. Ты, пусть и трижды лорд — ничто по сравнению со многими поколениями тех, кто был до тебя. И тех, кто, несомненно, будет после. Не можешь приумножить — хотя бы ничего не испорти, если уж Мерлин обделил тебя умом и талантом. Но вместо многочисленных выгод для рода, Люциус неожиданно получил ворох удовольствий для себя лично. Долгие разговоры с этой девочкой, такой хрупкой, но так много пережившей, в том числе по вине Малфоев. И остальных надутых снобов, давших себя обдурить, а потом и запугать чертовому полукровке, будь он трижды проклят и в посмертии. Книги, попадавшиеся буквально везде: на кресле в гостиной, в спальне, на каминной полке в столовой, в холле и даже на веранде, надежно защищенной атмосферными чарами так, что там всегда цвела ранняя весна. Люциусу нравились эти «дорожки из хлебных крошек», по которым он мог легко (или не очень) догадаться, что в данный момент занимает его девочку. Новые мантии, красивое белье, мелкие подарки, которые она, казалось, почти не замечала, домовуха-парикмахер, присланная из французского поместья (Фанни, личную эльфийку Нарциссы, Люциус не хотел заставлять прислуживать Гермионе — не такая уж он и сволочь, если разобраться), новые книги в библиотеке, лаборатория, полная свежайших ингредиентов, — все это незаметно вошло в жизнь Люциуса, хотя видит Сила, он не так себе это все представлял. И ведь, планируя, он собирался даже в случае чего применить темное зелье, уровень которого не смог бы определить и сам Мерлин, чтобы добиться ее. Но не пришлось. Иногда он пытался вспомнить, как было у них с Нарси, тогда, по первости, до раздельных спален и ссор, которые могли длиться неделями, пока Люциус не извинялся дорогим браслетом или брошью, которые она потом никогда не носила, и не мог. Нет, они бывали в опере и у друзей, ездили на скачки и к морю, но вот этого конфетно-букетного периода у них как будто не было. Лет с двенадцати Люциус знал, что младшая Блэк, эта малышка с тонкими, как паутинка, волосами — его будущая жена. Он целовал ей руку лет с пятнадцати, говорил заученные комплименты, посылал цветы иногда без повода, но все же будто «для галочки», зная ее наизусть и ничуть не страдая в разлуке. Сколько бы они ни молчали наедине, в большом и не всегда приветливом мире, они были заодно: род, тысячи предков с каждой стороны — не те вещи, которые запросто можно было отбросить. А еще Люциус помнил хорошенькую Кэтрин, продавщицу у Фортескью. Ее румянец, появлявшийся, если оставить «на чай», ее тонкую талию и темные волосы ниже колен. То, как они смотрели друг на друга, будто через прочное стекло, понимая, что между ними не может быть ничего, как ничего не может быть между соколом и уткой — настолько они не похожи. Из разных миров. И как эта Кэтрин снилась ему, зеленоглазая, с растрепанными волосами, тугими бутонами маленьких грудей. И там, во сне он брал ее снова и снова, заставляя кричать, и просыпался на мокрых перекрученных простынях, несчастный, как никогда. Но это было очень, очень давно. До свадьбы, до метки, тогда, когда он, наследник слишком древнего, богатого и знатного рода, мог хотя бы в эротических мечтах представить себе, как занимается любовью с тем, кого действительно хочет. И вот сейчас ему будто снова восемнадцать, и он, наконец, смотрит, как желанная женщина расчесывает волосы у большого зеркала, и те закручиваются тугими кудряшками, и они оба знают, что произойдет между ними этой ночью — столько раз, на сколько хватит сил. Не по средам и субботам, если супруги не в ссоре и никто из них не болен, а просто так. Да и если бы они с Гермионой поссорились, — пришла вдруг в голову мысль, — то он бы сломал чертову захлопнувшуюся за ней дверь, он бы говорил, убеждал, целовал (в том числе и край пеньюара), обещал, осознавал — только чтобы не быть с ней порознь. К черту хитроумные, как-то сами собой осуществившиеся планы. Он и сын — все, что осталось от рода. И Люциус, предпоследний его представитель, отдал все долги предкам. Выжил и даже не очень обеднел. Спас наследника. Настало время пожить. Просто жить — не такой уж плохой план. Люциус допил вино, захлопнул коробку с кольцом и вернул портрету матери право голоса. Все равно он не собирался его слушать — жизнь, даже у волшебников, слишком коротка, чтобы тратить ее на всякую ерунду. _______________ * так возникли «Любовные позиции», Пьетро Аретино и компании