[Хайди|Молвин]

      — Подойди. Подойди-подойди-подойди, — шепчут волны, ласкают игриво берег, берут несмело за руки, — наклонись-наклонись-наклонись. Послушай. Прикосновения их обжигают. Молвину все равно. Голос их тих и давно не мягок — холода ожесточили его. И кого больше — вопрос хороший. Молвин смотрит на свои бледные руки — почти белые в темной от снега вокруг воде — и шевелит пальцами, чтобы не вмерзнуть в быстро схватывающийся лед. Ему шепчут подернутые инеем глаза и звенят кодами Морзе ощетинившиеся ледяными наростами крабьи панцири — не оставайся здесь, не останавливайся; пялится в вечном оскале с дальней кромки пляжа лиса, наполовину утопленная мордой в лед — не будь, как я. Молвин хотел бы. (А чего хотел — хоть себе признается?) Да не может. Волны шепчут голосом Хайди — маленькой акулки, чья кровь должна была замерзнуть, чей сон должен был обернуться летаргически-долгим. Волны шепчут о чужом путешествии через снежные поля, по морям из бескрайних льдин, сквозь сугробы высотой с молодые ели; через океаны холодного белого песка и рощи замерзших сакур — лепестки их не увяли, но застыли, обернувшись лезвиями, и ветер носит их — прекрасную, звенящую тысячей гармоний смерть. Волны шепчут ему о палатках среди нигде, о чадящих кострах и стоящем на них котелке; о свободе и воле-воле-воле- Молвин руки сжимает до боли и думает: «почему ты не взял меня с собой?» - И молчит: «о чем еще ты сказать забыл, маленькая, (теплолюбивая) акулка?» У волн нет ответа, они — передатчик в одну сторону со страшными помехами; за ребрами у Молвина еще одна — глухо стучит (ее никто не просил о стенки клетки биться). И его не просил. Никто ни о чем никогда не — просил, сообщал, рассказывал. Перед фактом поставили и выпотрошенными шкафами; перед Обси, меланхолично раскуривающим кальян в подвале, и его словами: «а что ты от создания моря хотел? Они заберут любовь из твоего сердца и свитера из твоего шкафа». Тогда взгляд обсидианового императора задумчиво поплыл, и Молвин ощутил, что дури в паре даже больше, чем золота яблок. Он смиренно вздохнул. И вышел, вздрогнув на пороге от прилетевшего в спину: «когда мертвое зарыдает» — и ничего не останется       — не останется-не останется,       — И солнце заледенеет и скроется, — шепчет Молвин. Думает: «пора заканчивать». Руки уже не слушаются, волны нагоняют только воспоминания. Он собирается подняться — шипит на орду болючих иголок, впившихся в ноги — когда ветер толкает в спину, вздыбившийся лед подножку ставит, и он падает в черноту шелково-мягкую. Молвин знает — море лишь вторит кем-то произнесенным фразам, обрывкам памяти, все, что оно тебе скажет, ты и так знаешь. Но воды отвечают ему не обещаниями Обси о свободе и разрушениях, не акульей песнью радостной — чем-то страшным, тысячей голосов:       — И придет он, в вечную ночь обряженный, и хлад будет следовать за ним