Глава 1. Лествилл

      Лествилл - город, где всё пахнет плесенью. Даже воздух. Особенно по утрам, когда серый смог садится на окна, как уличная псина на крыльцо: серая, мокрая и нуждающаяся. Этот город полон беспробудной тоски и кажется никогда не рассеивающегося тумана, который словно морок захватил весь город и, если ты окажешься в его власти, тебе больше никогда не вырваться из оков, сулящих только адский ужас как расплату за все земные грехи. Когда Бог создавал ад, то явно имел ввиду именно Лествилл. Он явно строился не людьми, а их кошмарами. Узкие улочки, петляют как змея, уводя в темные тупики, где фонари не горят и нет ни единой живой души, а окна домов больше похожи на пустые глазницы — черные, мертвые, глядящие прямо в душу. Из-за постоянной сырости и влажности, стены многих домов и зданий покрыты мхом и в дополнение ко всему проваленные тротуары. Этот город словно старый, обрюзгший и больной старик, который просто волочет остатки своих дней вспоминая о славных днях своей молодости, когда был полон сил, красоты и любви. Лествилл не шумит. Он шепчет.       Я думал, что смогу здесь все забыть, но это место, оно словно знает для чего я здесь и почему и смеется над моим страхом, над нелепой попыткой сбежать от самого себя. Каждую ночь я просыпаюсь в холодном поту, в предчувствии беды. Мой затаенный страх не отпускает, наоборот, держит очень крепко и цепко, как гнилые пальцы мертвеца, обхватывает за горло, не давая вдохнуть. И этот город стал моим прибежищем, он такой же как я, проклятый до скончания своих дней прозябать в вечном одиночестве расплачиваясь за свои грехи. Здесь даже святое место – церковь, стоящая на холме больше похожа на мавзолей — с пустыми скамьями, облупленным крестом и голосом священника, дрожащим, как у человека, давно утратившего веру. И надпись над ее входом «Бог любит нас всех» звучит как тотальная издевка. Здесь бы лучше всего подошла фраза: «Бог рядом. Просто он нас больше не слушает».       Лествилл никогда не входил в список самых посещаемых городов мира и даже явно не мог претендовать на звание одного из самых красивых. Обычный заштатный городишка в штате Вашингтон, многие о нем наверняка даже не слышали. Из достопримечательностей здесь были музей и картинная галерея, построенные в виде башни с замком в готическом стиле, не то, чтобы они сочетались с общей архитектурой и планировкой города, однако это было одно из любимых мест для прогулок у местных. Жители города здесь жили целыми поколениями, поэтому все знали друг друга фактически в лицо. Новые лица появлялись крайне редко и сразу становились новостью номер один для обсуждений на ближайшие несколько месяцев. Так было и со мной, но я не самый гостеприимный сосед, как и те, кто проживает со мной. Мы старались держаться особняком. Нас нельзя было увидеть на еженедельном уик-энде во дворе, где мы бы жарили мясо, пили пиво и играли в фрисби. И возможно у наших соседей есть желание вызвать полицию, дабы хоть немного приоткрыть завесу нашей таинственности, но мы никогда не нарушали общественный порядок, по ночам устраивая громкие вечеринки. Неудивительно, что вскоре интерес к нашим личностям угас, а вот косые взгляды и перешептывания так никуда и не пропали. И не удивительно, двое школьников живут без родителей, а опекуном им приставлен сам мэр, при этом они даже не родственники. Тут явно есть какая-то тайна. А еще их частенько посещает странная блондинка, которую также часто замечают в компании мэра. Но как я уже сказал, я совершенно не спешил заводить новые знакомства и, конечно же, разъяснять, как все так вышло. Нравилось ли мне здесь? За то время, что я здесь нахожусь я так и не определился.       Собственно, у меня и выбора то не было и сравнивать мне тоже не с чем. Там, откуда я родом, я видел в основном лишь старые серые стены и закрытый от всего мира двор. Мой дом – моя крепость, так вроде говорят? В моем случае это была крепость с узником замка Иф. И единственный источник радости в этой темнице были книги и мои близкие, которые и сейчас, к счастью, находятся рядом со мной.       С этими мыслями и со скучающим видом сидя на крыше дома построенного наверняка еще в 50-е годы, когда это место было окраиной города, я потянулся за новой сигаретой и зажигалкой. Хотя меня и тошнило порой от их вкуса, я все равно продолжал травить свои легкие, говоря себе, что они нужны — чтобы держать руки занятыми, чтобы прогонять запах из прошлого, чтобы напоминать себе: я ещё жив. Мне было глубоко плевать на все эти угрозы, напечатанные на каждой из купленных мной пачек. Даже если я умру от рака легких, для меня это будет не худшим завершением моей никчемной жизни. Наоборот, я приму это как дар и благословение Господа за мои грехи, и может быть, перед самой кончиной, уверую в него, потому что моя жизнь с самого рождения была пыткой, и я больше не хотел и не видел смысла влачить ее дальше. Спросите, почему я тогда не покончил с этим всем до сих пор? Выдохнув из легких очередной терпкий дым, я взглянул на свои руки вдоль и поперек исполосованные шрамами. Ответ очевиден, я пытался, просто я настолько неудачник, что даже смерть не считает нужным забрать меня. Видимо в прошлой жизни я был тем еще блудником, раз я до сих пор не прощен и ежедневно варюсь в адском котле под названием - человеческая жизнь. Расскажи я своему психиатру о том, какие мысли вертятся в моем воспаленном мозге, он бы давно самолично провел бы мне лоботомию, несмотря на то, что она запрещена. Тот мир, откуда я выкарабкался самая отстойная помойная яма, от которой, к сожалению, не отмыться, даже если содрать всю кожу. Он всегда будет со мной, и никакие психоаналитики и прочие светила психоанализа не исправят этого. Дедушка Фрейд был бы в восторге, будь он моим врачом, а вскоре и сам бы двинулся по фазе. Как там говорилось в Библии? «Возлюби ближнего своего»? Вот этими-то словами и руководствовались те, кто должен был спасать заблудшие души мира сего. Я был одним из тех, кого «спасли и возлюбили».       Видимо последняя сигарета была лишней. Во рту появилась горечь, и я тут же выбросил ее. Нужно собираться. Надеть маску хотя бы какого-то довольства и весь день слушать монотонные голоса учителей, которые сами уже давно перегорели как к своей профессии, так и к жизни в целом. Да и Эрджи с Раду точно не дадут мне пропустить снова уроки, ведь мы обещали мэру не создавать проблем. Город постепенно оживал, несмотря на усердные попытки тумана задержаться, первым солнечным лучам все же удалось пробиться и подарить хоть толику тепла. Медленно и не охотно я вернулся обратно в дом. Войдя в комнату сразу столкнулся глазами с Эрджи. Она только проснулась, но все равно выглядела так, словно только что закончила съемку для обложки глянца. Стройное подтянутое тело, полные губы цветом персика, большие голубые глаза — пронизывающее холодным стальным взором, длинные ресницы и черные брови, слегка вздернутый носик и копна роскошных волнистых белоснежных волос. Ее щеки алели румянцем, придавая ее бледной коже еще более соблазнительный вид. Возможно узнай мы друг друга при других обстоятельствах, все могло бы сложится иначе, однако мое сердце было безучастно к этой красоте. Она безучастно смотрела в окно, несколько раз глубоко вздохнула и выдохнула. Я даже знал, о чем она себе мысленно вторит: «Возьми себя в руки Эреджбет Батори. Сегодня наступил новый день твоей бесконечной борьбы». Это был ее жизненный ритуал, догма. Еще с тех времен, когда мы впервые встретились в стенах нашего общего дома — приюте св. Марка в Брашове.       Уже через несколько минут она гордо вскинула голову, схватила свои вещи. Я следил за тем, как она быстро собирается. Именно такой я ее знал - сильной, хладнокровной и порой даже беспощадной для виду, и сломленной изнутри и потерянной наедине с собой. На самом деле она куда сильней меня в моральном плане, просто не хотела в это верить. Она стремилась жить – вот, что главное. Она была красива, аристократична, горда и упорно шла к своей цели, отметая все на своем пути.       Она была девушкой мэра, и не просто девушкой, а невестой. Но загвоздка была в том, что между ними не было светлых чувств. Просто Эрджи своей красотой и умением вести себя придавала мужчине на 30 лет старше нее более выигрышный статус. Рядом с ней он чувствовал себя уже не стареющим, а просто зрелым мужчиной. А для самой Эрджи он стал крепкой защитой от мира, из которого она сбежала и вытащила меня с Раду. И я до конца жизни буду ей благодарен за это. Именно она настояла на том, чтобы ее жених-мэр стал нашим опекуном, рассказав ему ту версию нашей общей истории, которую мы сообща придумали. Удивительно, но Маккензи хватило и этого, без всяких подробностей. Видимо ему очень хотелось покорить нашу непоколебимую блондинку. Я осознавал, что ее муки связаны с тем, что она хочет полностью изменить свое прошлое, дабы оно не наслаивалось на ее нынешнюю жизнь. И если бы функция форматирования была встроена в ее память, она бы несомненно так бы и поступила. Маккензи был не самым худшим вариантом, уж для нее то тем более, но «гордиев узел» было невозможно ни размотать, ни разрубить, его можно было только скрыть и Эрджи пыталась, честно. Уверен, в глубине ее израненной души она испытывала нежные чувства к своему избраннику, просто для таких как мы в этой жизни все было непросто. А когда у нее заканчивались силы нести этот груз, она вновь искала возможность хотя бы немного разделить его с тем, кто сам запечатал свой за стальными воротами с семью печатями — со мной.       Перед тем как спуститься к завтраку, где на кухне нас уже наверняка ждал Раду, Эрджи подошла ко мне и коснулась ссадин на моем лице. Я поморщился, но не отвел лица. Она лишь с легким укором в голосе проговорила:        –Почти зажили. Постарайся больше не провоцировать этого Сойдана. Маккензи главный конкурент его отца.       –Это тот, которого обвинили хищениях и мошеннических махинациях? Уж не твой ли благоверный постарался перед выборами?        Эрджи лишь загадочно блеснула глазами, но на вопрос не ответила. А затем и вовсе направилась к двери, я поплелся следом. Когда мы вошли на кухню, там уже, как и ожидалось был Раду. В отличие от меня, мой младший брат оказался куда более благосклонней к нашему переезду в Лествилл и с большим рвением ухватился за учебу. Конечно ему было сложно, но Раду был открыт этому миру. Он не познал той кромешной тьмы, что я и Эрджи, он был слишком мал, когда мы оказались в приюте, и мы с Эрджи старались максимально обезопасить его, позволив поглотить в ад нас. Эрджи безумно любила его, это было больше чем сестринские чувства, казалось, что она не сама того не осознавая, стремилась стать ему матерью. Ей было всего 25, но повзрослеть ей пришлось намного раньше. Меня Эрджи была старше на семь лет, поэтому все свои невысказанные чувства любви и заботы она дарила Раду.       - Доброе утро, мой милый. Как спалось? - Ее лицо озарила счастливая улыбка, она нежно коснулась щеки Раду.       - Вы опоздали к завтраку. - Раду недовольно заворчал, не отрываясь от поглощения хлопьев.       Мы не отреагировали на его выпад, а лишь молча присоединились к нему за столом. Кухня встречала нас тишиной, прерываемой только редким позвякиванием ложки об косушку. Запах кофе и молока витал в воздухе, как напоминание о быте, к которому мы не могли привыкнуть - слишком нормальном, слишком мирном, слишком чужом. Я сел напротив, бросив быстрый взгляд на младшего брата. Как же он похож на маму, даже то, как он жует напоминало о ней. В груди защемило, и я быстро отвел глаза, благо Раду не смотрел на меня. Мы вообще избегали смотреть друг другу в глаза слишком страшно было увидеть в них отражение того, что мы прячем.       - Остались только сладкие. - Раду брезгливо ткнул ложкой в хлопья, будто винил их за своё неудавшееся утро. Я ничего не ответил. Просто начал есть, не ощущая вкуса.       –Может Эрджи отвезет тебя?       –Даже не думай, Влад. Ты поедешь с нами, я лично проконтролирую, чтобы ты оказался на уроках. - Эрджи пригрозила мне ложкой. Пришлось сдаться ее милости.       –И хорошо бы тебе извиниться перед той девушкой. - Вторил ей Раду - ты хоть не забыл ее имени?       Началось. С того момента, как я подрался с Мехмедом Сойданом, и после того, как мои раны немного зажили, все разговоры сошлись к моей «спасительнице». Мне уже осточертели эти вечные: «Почему ты был так груб с ней?», «Ты должен бы давно попросить у неё прощения», «Ты хоть помнишь её имя?». Я бы и рад забыть, но с усердием Эрджи и Раду это было невозможно. Но дело было не только в них.       Эта девушка… она. Не знаю, она какая-то странная. И имя под стать — Лайя. Имя, которое будто застревает между зубов, не даёт проглотить, но и выплюнуть невозможно. Оно звучит, как тишина после крика — напряжённая, держащая в себе нечто большее, чем просто звук.             И да, мне действительно было стыдно за моё хамское поведение. Просто я не привык принимать помощь со стороны, ну кроме как от Эрджи, конечно, но это иная ситуация. С ней мы делим одну бездну. А эта Лайя… она была из другого мира. Из мира, где люди помогают просто так. Просто потому что видят чужую боль и не могут пройти мимо. Мне это всегда казалось подозрительным. Или опасным.       Она оказалась настырна, как черт. Всунула мне эти гребаные салфетки, и мне волей не волей пришлось ими всё-таки воспользоваться. И как бы я ни корчился от этого внутри, но да — благодаря ей я выглядел более-менее прилично. По крайней мере директор не вышвырнул меня в первый же день учебы. Я, конечно, был бы только за. Но не хотелось подводить Эрджи. Она слишком много сделала. А я — слишком мало.       И опять же — эта девушка.        Перед глазами тут же возникло её лицо. Слегка испуганное, но сдержанное. Она не отпрянула, когда я на неё сорвался. Не зарыдала. Не убежала. Просто стояла с салфетками в руках и каким-то упрямым сочувствием во взгляде. Это раздражало. И пугало. Потому что я не знал, что с этим делать. Не знал, как с этим быть. Поначалу каждое её упоминание действовало, как наждачка по оголённому нерву. Я злился, отмахивался, ругался. Но чем больше мне о ней напоминали — тем больше я думал. И чем больше думал — тем отчётливей становился тот момент. Тот взгляд. Её голос. Её руки, дрожащие, но всё равно протянутые Она вошла в мою жизнь случайно. Но осталась в голове — прочно. И я даже не понял, в какой именно момент она стала не «девчонкой с салфетками», а Лайей. Настоящей. Живой. И — почему-то — пугающе важной.       — О, да, кстати, Ромео, как твоя Джульетта? — Эреджбет даже не пыталась скрыть ехидство.       Я только вздохнул и уставился в чашку с остывшим кофе. Если бы можно было утонуть в жидкости, я бы сейчас с радостью это сделал.       — О, он снова молчит, — подхватил Раду, бросая на меня многозначительный взгляд. — Значит, всё серьезно. Наверное, уже кольцо выбирает.       — А может, салфетки? — усмехнулась Эрджи, не унимаясь. — С именной вышивкой. "Извини, что был козлом. С любовью, Влад."       — Слушайте, — выдохнул я, не поднимая глаз, — вы задолбали.       — Ага, — фыркнул Раду. — Это диагноз. Мы "задолбали", потому что смеем напоминать тебе о том, что ты вёл себя как полный мудак.       Я приподнял бровь, медленно глядя на него:       — Я не просил помощи.       — А она не спрашивала, — вмешалась Эрджи — Знаешь, Влад, не каждый день кто-то пытается тебя не ненавидеть. Это вообще-то… редкость. И ты это знаешь.       Я не ответил. Просто уставился в тёмную поверхность кофе, в которой отражалось всё — кроме меня самого.       — Просто поговори с ней, — неожиданно мягко сказал Раду. — Без понтов. Без стен. Как человек. Вдруг получится.       — Да, — усмехнулась Эрджи. — Хотя бы не плюйся на неё, как в прошлый раз. Начнём с малого.       Я закрыл глаза, отсчитывая до пяти. Один… два… три… Они были правы. И именно это бесило больше всего.        — Её зовут Лайя, — Уже более спокойно сказал я, но сам уловил в голосе предательские нотки… заинтересованности? Чёрт.       — Да, так вот. Эта Лайя спрашивала о тебе, — будничным тоном сообщил Раду, как будто рассказывал о погоде.       — Что?! — в унисон воскликнули мы с Эрджи. Я выпрямился, нахмурился. — Когда это было? И откуда она знает, что ты мой брат?        Сказать, что я опешил — ничего не сказать. Зачем ей вообще интересоваться мной? Я что, похож на человека, с которым хочется связываться? Но в то же время внутри будто кто-то подкинул дров в давно остывший костёр. Тепло пошло по телу, тихое, почти незаметное. Меня это тронуло? Какой-то бред.       — Господи, чего вы так всполошились-то? — Раду вскинул бровь и, вставая, схватил свой рюкзак. — Она не знает, что я твой брат. Я просто зашёл отдать книги в школьный кампус, а она как раз расспрашивала администратора о «новеньком». Описала твою физиономию — несложно было догадаться, о ком речь.       — И ты ничего ей не сказал? — голос Эрджи заметно погрустнел.       — А что, по-вашему, я должен был сказать? «Привет, я Раду, младший брат того агрессивного типа, которому ты заботливо вручила салфетки»?       — Это неважно, — перебил я, чувствуя, как от их разговоров внутри всё сильнее сжимается что-то невидимое. — Дальше что?       — Да ничего особенного, — пожал плечами Раду. — Разве что вы, похоже, в одном классе. Удачи, кстати.       Я замер. Лайя Бернелл, девушка, с которой я говорил, как с врагом, которая не побоялась подойти и предложить помощь — искренне, просто так. Она интересовалась мной? Это не укладывалось в голове. Но, судя по странному взгляду Эрджи и довольной ухмылке Раду, на моём лице уже всё написано. Как на лбу у дурака. Не глядя на них, я встал, схватил рюкзак, бросив через плечо:        — Ладно. Придётся всё-таки извиниться. Раз вы так настаиваете.       Признать, что я сам хотел этого — даже перед собой — было всё ещё невозможно. Но внутри уже что-то стучалось. Громко. Невыносимо живое.