Глава 2. Трещины в стекле

Я резко подскочила на кровати — с таким чувством, будто кто-то схватил меня за плечо и затряс нарочно, вытаскивая из мира снов. Моё сердце бешено забилось в груди — не от страха, нет, скорее от предчувствия чего-то волнующего. Но сон, что так встревожил меня, ускользал, как вода сквозь пальцы: остались лишь обрывки — тень силуэта, мягкий голос и глаза. Синие, как небо в безветренный день. Глаза, которые смотрели с чем-то большим, чем просто интерес. Они словно молили, но о чём? Я вновь зажмурилась, пытаясь удержать ускользающий образ, но ничего не вышло — лишь растущая тревога и лёгкая тоска от того, что не могу вспомнить. Этот сон что-то значил. В этом я была уверена. Вздохнув, я снова откинулась на подушки. Будильник молчал — значит, я проснулась раньше и ещё можно понежиться под тёплым одеялом и успокоиться. Я обвела взглядом комнату, которая всё ещё оставалась для меня чужой, хотя прошло уже достаточно времени с момента нашего переезда. К примеру, в углу всё ещё лежало несколько нераспакованных коробок со всякой мелочью для декора. Вряд ли дело было в том, что не доходили руки — может, я просто втайне надеялась, что всё это ненадолго? Но прошло уже два года. Сколько ещё должно было пройти этого «ненадолго»? Пастельно-жёлтые стены, аккуратно сложенные пледы, картины с нарисованными маками — всё это было чужим. Слишком правильным. Слишком не про меня. Даже воздух здесь пах иначе, чем в родном Сиэтле. В соседней комнате послышался шум и весёлый голос Сандры — старшей сестры. Она всегда просыпалась бодрой. Словно Лествилл сразу принял её, приласкал, обнял. Она могла смеяться за завтраком, слушать музыку с кухни, болтать с мамой, поехать на футбольный матч с отчимом — чего нельзя было сказать обо мне. И это сказывалось на наших отношениях. До переезда в Лествилл мы с Сандрой почти никогда не ругались и уж тем более не проводили большую часть времени порознь. Но я ничего не могла с собой поделать — поведение Сандры ощущалось мной как предательство. Лёгкое, неосознанное, но оттого не менее болезненное. Сандра будто бы отказалась от прошлого — от нашей старой жизни, от отца, от воспоминаний, от настоящего смысла «мы». Теперь она — часть этого дома. А я — нет. Вставать совершенно не хотелось, поэтому я просто бездумно пялилась в потолок. В этом доме всё было слишком тихим, а я скучала по шуму в нашей старой квартире, по голосу папы, в который раз спорящего с мамой из-за, казалось бы, ерунды, по себе прежней — острой, честной, живой. — Лайя, — мама постучала в дверь тихо, почти извиняющимся голосом. — Завтрак готов. Я не ответила, лишь прикусила губу. В другое время я бы тут же бросилась к двери, чтобы успеть к столу, пока папа с Сандрой не слопали все оладьи с кленовым сиропом — мои любимые. Я бы даже сделала вид, что всё в порядке, и я не слышала их очередного скандала после школы. Но сегодня — нет. Сегодня на сердце лежал этот странный сон, ощущение нехватки чего-то важного. И ещё — этот голос мамы, в котором слышалась надежда. Я не могла этого вынести. Мама хотела найти путь ко мне, это было ясно. Но я не готова. Каждый раз, когда она пыталась что-то сказать, между нами будто вставала стена. Всё, что было произнесено, звучало либо слишком поздно, либо слишком не в попад. Я всё ещё не простила. Пока не могла. — Лайя? — снова голос. Более настойчиво. — Сейчас, — выдохнула я, голос дрогнул. Собрав всю волю в кулак, я всё же встала и подошла к зеркалу, схватив расчёску. В отражении на меня смотрела всё та же Лайя, что проснулась здесь два года назад: тёмные, длинные, вьющиеся волосы с оттенком каштана, оливковая кожа, тонкие губы, большие, чуть усталые карие глаза. Только взгляд стал иным — будто девушка в отражении всё ещё ждала, что это окажется сном, и она проснётся в другой комнате и другой жизни. Может, этот сон был о том, кем она должна стать. Или о том, кого должна встретить. Парень с синими глазами — он был в ней, как зов. Словно кто-то из будущего протянул ей руку. Заплетя волосы и одевшись, я пошла на кухню, чувствуя, как с каждым шагом на плечи опускается невидимый панцирь — привычная защита. Здесь я чужая. Но я научилась прятать это ощущение. Почти всегда. Кухня встречала теплом и запахом ванили — мама испекла оладьи. Но я не воспринимала это как заботу — больше как попытку подкупить, сгладить, сделать вид, будто всё в порядке. Сандра уже сидела за столом. Она жевала с удовольствием, болтая о чём-то, чего я не слушала. Иногда сестра казалась мне ребёнком, которому легко внушить любую реальность. Как будто переезд, развод, вся эта резкая перемена — это просто игра, в которой она выбрала сторону новой семьи. — Доброе утро, — мама повернулась, улыбаясь натянуто. — Как спалось? — Нормально, — коротко, отрывисто. Я села напротив, избегая её взгляда. Мама поставила передо мной тарелку, в которую положила больше, чем нужно. Я сразу почувствовала — это очередная попытка «добраться» до меня. — Я тут подумала… Мы же совершенно не отметили начало вашего нового учебного года. Помнишь, раньше мы всегда устраивали для себя небольшой праздник? Может, после уроков сходим куда-нибудь? Поедим вкусненького или просто поболтаем за чашкой кофе? Я молча уставилась в свою тарелку. Всё внутри меня сжалось. Мама произносила это, как будто пыталась стереть два года дистанции одним предложением. — Посмотрим, — сказала я, продолжая ковырять вилкой в тарелке. — Мам, а можно потом пригласить Ноэ? У нас совместный школьный проект, — влезла Сандра, спасая неловкость своим обычным энтузиазмом. — Конечно, милая, — с улыбкой ответила мать, мгновенно переключившись. — Я всегда рада видеть его у нас в гостях. Заодно вечером и поужинаем все вместе. Я почувствовала, что начинаю закипать. Этот тёплый, обычный, почти уютный разговор — как нож по сердцу. Я словно смотрела на сцену, в которой не участвовала. — Сандра, мы опоздаем в школу, если ты не перестанешь есть, — произнесла я довольно резко, чем, видимо, задела сестру. Её улыбка тут же погасла. — Лайя… — мама потянулась к моей руке, но я уже отступила. — Я не голодна, — бросила я через плечо и стремглав вылетела из дома. Оказавшись одна, я подставила лицо лёгкому ветерку, жадно вдыхая кислород и сжимая в кулаке ремень рюкзака. Там, в кухне, осталась жизнь, которая будто бы должна была быть моей — но не стала. Всё, что мне оставалось, — это сон. С голосом, шептавшим что-то важное. Синие глаза. Я вспомнила, как они смотрели на неё — будто знали всё, что я так тщательно скрывала. Словно где-то есть тот, кто способен меня услышать и понять. Я глубоко вдохнула. Сегодня всё начнётся заново. Сегодня я окончательно приняла решение попрощаться с Мехмедом — и это должно стать новым началом для меня.

******

— Поверить не могу, что ты моя сестра, Лайя. Сандра скрестила руки на груди, глядя на меня так, будто я её разочаровала лично. Как будто я снова подвела — просто тем, что была собой. Я молчала. Таких разговоров я ожидала от кого угодно — от матери, от отчима, даже от учителей, но не от неё. — Ты ведёшь себя так, будто мы здесь навсегда чужие, — продолжила она. — Мама старается, он тоже, а ты всё время с этой своей физиономией — будто все тебе должны. Я отвернулась к окну, не в силах ответить. За стеклом бледное утро тянулось серыми красками по холодной улице — как фон к моему состоянию. Всё, что она говорила, было неправдой — но и не совсем ложью. Я действительно не вписывалась. Не хотела вписываться. Потому что дом, в котором мы жили, был не мой. Муж моей матери — не мой отец. А она… она была моей сестрой. Но чужой. — Знаешь, что обидно? — вдруг добавила Сандра тише, но с нажимом. — Ты думаешь, что только тебе было тяжело. Что ты одна всё переживала. А я, значит, просто решила жить, как ни в чём не бывало, да? Я медленно обернулась. — А разве не так? Сандра вспыхнула. Её лицо покраснело от возмущения, глаза заблестели. — Знаешь, Лайя, может, я просто не захотела потонуть в этом дерьме. В отличие от тебя. В горле стоял ком — как всегда после ссоры. Горький, неудобный, как нерешённый вопрос. Может, она была права. Может, всё действительно было сложнее, чем я себе позволяла признать. Но обида не отступала. Я чувствовала себя преданной. Как будто все они договорились жить в этой новой жизни, а мне даже не предложили. Ещё этот дурацкий контрольный тест по биологии, который я снова провалила. Это тоже дало Сандре новый повод для моего бичевания. Она взглянула на сжатый листок с результатом и продолжила своё наставление: — Мама будет в шоке, когда увидит результаты твоего теста! — Не будет, если не узнает. Особенно если ты ей не расскажешь. В прошлый раз я месяц провела под домашним арестом из-за тебя, Сандра. — И это пошло тебе на пользу, — нравоучительно подытожила она, выкладывая на стол наши контейнеры с обедом. Я устало закатила глаза. Я люблю свою сестру. Она — настоящая красавица, чересчур серьёзная для своих лет и, если быть честной, гораздо более ответственная, чем я. Но порой все эти замечательные качества тонут в её занудстве. Конечно, она права. Но кому из нас легко признавать свои ошибки? Можно сказать, Сандра стала моей воплощённой совестью. Я вновь посмотрела на скомканный лист с тестом — жирная красная оценка жгла душу. На сердце стало тревожно и пусто. Мама и правда расстроится. Я ведь сама пообещала ей, что возьмусь за ум. Что поднажму, соберу все силы ради аттестата, ради своей мечты — изучать историю искусств в Италии. И снова — провал. Лень. Вялость. Всё та же меланхолия, которая никак не отпускает. Всё ещё держит за горло. Нет. Сандра права. Пора перестать топить себя в собственной апатии и — главное — попрощаться с прошлым. С Мехмедом. Раз и навсегда. Вспомнив о нём, я до боли прикусила внутреннюю сторону щеки. Резкая боль прошлась по нервам, и к горлу мгновенно подкатил ком. Я боялась, что вот-вот расплачусь прямо здесь, посреди школьной столовой. Чтобы скрыть это, запрокинула голову, делая вид, будто наблюдаю за игрой солнечных лучей на потолке. Но кого я пыталась обмануть? Уж точно не Сандру. Она чуть ближе придвинулась ко мне, с лёгким стуком поставила на стол свой недопитый сок, а потом тоже подняла голову вверх — словно подыгрывала моей неудачной попытке выглядеть равнодушной. Её голос прозвучал почти шёпотом, но в нём было больше уверенности, чем во всём моём существе в тот момент: — Я знаю, что тебе тяжело. Но ты поступаешь правильно. Поступаешь правильно? Но если это правда — почему всё внутри меня до сих пор так болит?В голове вспыхивает его образ — яркий, живой, будто я видела его всего минуту назад. Мехмед всегда входил в мою жизнь, как гроза — шумно, резко, с искрами под кожей. Он знал, как смотреть так, чтобы у меня перехватывало дыхание, и как говорить так, чтобы я забывала обо всём. Даже о себе. Он был моей любовью — и моей болью. Я вспоминаю, как мы сидели в парке: я в его куртке, пахнущей чем-то горьким и пряным, а он рассказывал о Стамбуле. Его голос звучал мягче обычного, а взгляд — странно усталый. Я спросила, вернётся ли он когда-нибудь туда. Он усмехнулся и ответил, что давно никуда не возвращается — только уходит. Тогда я не поняла, но теперь знаю: он говорил и о нас. Я сжимаю пластиковую вилку, пока та не трескается. Сандра молчит, будто даёт мне право прожить это заново — тихо, внутри себя. Сегодня мы должны окончательно разобраться — раз и навсегда. Я всё же опускаю голову, перед глазами плывут пятна — от света, от усталости, от чувств, которым не дали оформиться. Моргаю, будто это поможет стряхнуть всё с мыслей. Схватив сэндвич, откусываю слишком большой кусок — и он встаёт комом в горле. Глотаю — всё, что угодно, лишь бы не чувствовать. — Честно? Я до сих пор не понимаю, почему приняла это решение, — выдавливаю из себя, не поднимая глаз. — Это лето… оно что-то во мне изменило. Только я не могу понять — что. Сандра не отвечает. Просто смотрит. Внимательно. По-своему ласково, но с тем взрослым выражением, которое всегда раздражало. Как будто она знала больше. Как будто ей никогда не приходилось собирать себя с пола в три ночи, когда ты даже не можешь плакать — слёзы застряли где-то глубоко. А может, приходилось. Просто она справлялась лучше. — Иногда, — продолжила я, — мне кажется, что я стала пустой. Будто из меня вынули что-то важное, и я не знаю, чем его заменить. Даже когда смеюсь — это не по-настоящему. Слово за словом, я будто расплетаю тугой узел под сердцем. И с каждым витком — боль. — Может, ты просто взрослеешь, — наконец говорит Сандра. — Это нормально — не понимать себя. Главное — не бояться разбираться. Я смотрю на неё, и что-то тихо сдвигается внутри. Не сразу. Не громко. Но я чувствую: больше не хочу быть одна в этой пустоте. Я ищу в её взгляде подтверждение, что она поняла, — и нахожу. Она молча кивает. Я продолжаю, стараясь говорить ровно: — В тот день, когда мы вернулись, помнишь, ты прикрыла меня перед родителями, а я сбежала через окно? Сандра улыбается, потягивая сок. — Так вот... — я запинаюсь. — Тогда, на свидании, я поняла, что не чувствую к нему ничего. Ни трепета, ни волнения. Всё исчезло. В одночасье он стал мне безразличен — как любовный интерес. — Мне он никогда не нравился, — говорит Сандра, без обиняков. — Вёл себя, как надменный индюк. Я смеюсь — по-настоящему. Да, она попала в точку. И всё же, почти автоматически, заступаюсь за него: — У него просто… сложный характер. Ты же знаешь, какой у него отец. Мы на мгновение замолкаем. Потому что дело было не в Мехмеде. Не в его отце. А во мне. В том, как я сама потерялась в отношениях, которые давно уже ничего не значили. Я слишком долго жила в этой связи, не пытаясь понять — кто он на самом деле и кто я рядом с ним. Или просто не хотела понимать. — Лайя, — Сандра заговорила тише, уже без резкости. — В этом нет твоей вины. Отец Мехмеда давно подозревался в махинациях, это ни для кого не секрет. Просто совпало. Он получил два удара в один день. Она аккуратно приобнимает меня, кладёт голову мне на плечо. Я сжимаю её руку — благодарно. За то, что рядом. За то, что не упрекает. Я только собиралась доесть свой сэндвич, как почувствовала, что воздух изменился — будто кто-то открыл окно и впустил холод. Взгляды за соседними столами сместились к двери. Мехмед. Он стоял у входа, будто колебался. Увидев меня, направился к нам — спокойно, уверенно, как всегда, но в его походке чувствовалась сдержанность. Он избегал взгляда Сандры, губы сжаты в линию, глаза темнее обычного. Он всё понял. — Привет, — сказал он тихо. Сандра кивнула, уже тянулась за учебником. — Поговорим? — спросила я. Он кивнул, указал на столик у окна. Мы сели. Не глядя друг на друга. — Ты изменилась, — сказал он, нарушив молчание. — Я заметил это ещё летом, но... не хотел видеть. Я вздрогнула. Откуда в его голосе такая мягкость? — Я не хотела тянуть, — начала я. — Просто не могла понять, что со мной. А теперь… почти поняла. Он отвернулся к окну. В профиль он был похож на того прежнего Мехмеда — с которым мы прятались от дождя, целовались за школой. — Ты всё ещё мне дорога, — сказал он. — Но я чувствую — между нами пусто. Я стараюсь, но ты уже не со мной. — Прости, — выдохнула я. За что? За честность? За промедление? — Я думал, ты просто злишься. На моего отца. На меня. А оказалось, ты уходила. Потихоньку. Шаг за шагом. Я опустила глаза. В этом молчаливом согласии, что всё кончено, и было расставание. — Ты не виноват, — сказала я. — Мы просто больше не подходим друг другу. И это нормально. Он кивнул. Спокойно. — Тогда... прощай, Лайя. — Прощай, Мехмед. Теперь — по-настоящему. Я вышла из столовой, словно вынырнула. Воздух показался резким. Мир жил своей жизнью, и Мехмед остался позади — как будто не в другом крыле школы, а в другой жизни. У лестницы я остановилась перевести дух. — Йоу, философ, — сказал знакомый голос. Лео. Он появился, как всегда, неожиданно. Рюкзак швырнул на ступеньку, сам уселся рядом. Рыжая копна собрана в хвост, скулы отчётливо проступают — стал резче, взрослее. В его движениях появилась хищная уверенность. Он напоминал молодого льва — сильного, чуть самодовольного, но красивого до дерзости. — Ты! Прекрати появляться, как чёрт из табакерки! — фыркнула я, толкнув его локтем. Он усмехнулся. — А ты, как всегда, огонь. Даже скучать не даёшь. Видел, как ты вышла. Подумал, тебе не помешает компания. Я отвернулась. Эмоции за день накопились — разговор с Мехмедом, странный мальчик с синими глазами, и теперь Лео. — Просто день такой, — пробормотала я. — Настроение странное. — Отлично. Я как раз специалист по странным настроениям, — сказал он мягко. — Хочешь, сыграю вечером? У меня есть одна мелодия… немного меланхоличная. Как ты. Я улыбнулась. Не потому что стало легче. Потому что это был Лео. Он умел чувствовать, не давя. Просто быть рядом. Иногда — этого достаточно. Он протянул мне жвачку — молча. Таким он и был. Сдержанным, но настоящим. И, наверное, поэтому мы подружились. Я помню тот день. Было пасмурно, и с самого утра моросил дождь — тягучий, бесконечный, будто кто-то медленно скручивал мне нервы в жгут. Мы только переехали в Лествилл. Я сидела на заднем дворе школы, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене, и рвала страницы из личного дневника — одну за другой, наблюдая, как бумажные клочки намокают и расползаются на асфальте. Я не плакала. Просто внутри было глухо. Слишком много всего: новая школа, чужие лица, ссоры с мамой, моя тишина и её попытки эту тишину заполнить. Всё раздражало. Даже воздух. И вдруг появился он — промокший до нитки, в серой толстовке, с гитарным чехлом за спиной и растрёпанными, влажными от дождя волосами. Он молча присел рядом, не спрашивая разрешения. Просто протянул мне крышку от «Принглса» с горстью поджаренного арахиса. — Ты выглядишь так, будто мир тебе должен, — сказал он. Я удивлённо посмотрела на него. — А он разве не должен? Он рассмеялся. Легко, непринуждённо, с какой-то обезоруживающей теплотой. И остался. Мы просидели почти до звонка, не проронив ни слова. А потом он встал и сказал: — Я — Лео. Если когда-нибудь захочется сбежать — за музыкальным классом есть старая дверь. Почти всегда открыта. С того дня я знала: если мир снова треснет по швам, Лео будет где-то рядом. Не герой. Не спаситель. Просто человек, с которым можно не притворяться. Мы не стали друзьями сразу. Лео не из тех, кто навязывается, и я — тем более. Всё происходило понемногу. После той встречи мы иногда пересекались в коридорах, обменивались взглядами, кивками. Он казался частью другого мира — лёгкого, простого, в котором не бушует постоянная внутренняя буря. Потом был тот вечер, когда я ушла из дома после очередной ссоры с отчимом. Без куртки, в одних кедах, с телефоном, который разрядился по дороге. Я просто шла, не разбирая дороги, пока не оказалась в школьном спортзале. Там было пусто. Только в углу, на матах, сидел Лео и перебирал струны гитары. Я хотела пройти мимо, но он даже не поднял головы. Просто продолжал играть. Что-то медленное, с протяжной грустью. И я осталась. Села на пол, обхватила колени руками — и слушала. — Не люблю, когда люди кричат, — сказал он тихо. Я кивнула. — Я тоже. Больше мы тогда не сказали ни слова. И не нужно было. Его музыка всё сказала за нас. С тех пор мы всё чаще оставались после уроков в классе музыки. Он играл — я рисовала. Иногда просто говорили о кино. Слушали The Cranberries или Radiohead. Он всегда приносил два яблока и пакет сока. Забавно, но именно рядом с ним я впервые чувствовала себя в безопасности. Не как с Мехмедом, где нужно было быть красивой, умной, подходящей. А просто собой. Сломанной, молчащей, настоящей. Он стал частью моей опоры. Тем тихим, невидимым фундаментом, на котором можно стоять, даже когда всё рушится. Из воспоминаний меня выдернула Сандра. А следом — и Ноэ. Он, как всегда, не заставил себя ждать: свернул за угол, помахал рукой, самодовольно усмехнулся — слегка вызывающе. — А вот и наша супермодель. — Лео! — возмущённо прошипела Сандра и метнула в его сторону убийственный взгляд. Мы с Лео буквально захлёбывались от смеха. Чувство юмора моей сестры заканчивалось на Ноэ. Странно было думать, что этот балагур — её избранник. Они с Сандрой словно из разных миров. Она — сдержанная, собранная, всегда рациональная. Он — воплощённый хаос, щёголь, провокатор. Но вместе они каким-то чудом складывались в нечто целое. Как несовместимые цвета, которые почему-то создают шедевр. Сандра — точная копия папы: серо-голубые глаза, тёмно-русые волосы, чёткие черты, осанка гимнастки. Для меня она — идеал. Одновременно строгий голос разума и нежный голос сердца. Рационалист до мозга костей, мой самый верный друг. Ноэ — совсем другая история. Блондин с идеально уложенными волосами (даже после футбола или дождя), с глазами разного цвета: один — тёмный, как кофе, другой — светло-зелёный, почти прозрачный. Харизма бьёт через край. А стиль — будто он только что сбежал со съёмок французской драмы. Он умел очаровывать. И колко задевать. Метко, с иронией, с хищной точностью. — Привет. А чего вы такие серьёзные? — спросил он, оглядывая нас, а потом задержал взгляд на Сандре. Его губы легко коснулись её щеки — и она чуть расслабилась. Я заметила блеск в его глазах... или это мне показалось? Он повернулся к нам, с улыбкой почти невинной. — Как тест? — прищурился хитро. — У меня отлично. И это я ещё даже не готовился. Я сжала зубы. — Удивительно. И в кого ты такой гениальный, Локид? — процедила я, засовывая скомканный лист с оценкой обратно в сумку. Будто пыталась спрятать не только провал, но и раздражение. И стыд. Настроение исчезло окончательно. Как вода — из треснувшего стакана. Они — такие яркие, целеустремлённые, харизматичные. А я… я снова чувствовала себя лишней в этой безупречно выстроенной картине. Как будто все двигаются вперёд, а я застряла в прошлом — между тенями старых снов и тёплыми воспоминаниями, которые больше не греют.