Первое черное перо

      Это началось сразу после того, как она случайно поглотила хаос. Теперь он разрастается по ветвям ее вен...       Комната заполнилась звенящей, холодной тишиной. Голова гудит. Кажется, в ее влажных горячих извилинах кто-то настойчиво копошится холодными пальцами. Прямо сейчас. Сыр луны сиял подобно фонарю на небе, какой-то весёлый фонарщик проходил мимо и зажёг ее.       В первую ночь она ничего не подозревала. Не могла толком. Почвы особо не было для подозрений как таковых. Только чувствовала себя странно. Истощено.       Она не хотела есть: от запаха пряностей, растительности или мяса воротило. Ее само по себе немного воротило. От всего.       Она совсем не могла уснуть. Это странное чувство пожирало ее изнутри. Оно уже съело все запасы пищи в организме девушки и принялось за нежные ткани внутренних органов. Желудок прилип к хребту, и оно было как никогда прежде близко к ее костям. Будто очнулась от послеобеденной дремы, которая затянулась до полуночи. Проснулась ужасно болезненным беспомощным инвалидом.       Во рту мерзкий привкус, словно запекшаяся кровь или просто грязь. Поднялась на локтях, а после вообще приняла вертикальное положение. Трет глаза руками, пытаясь вытереть сон из них. Хотя она даже не ложилась спать... Даже не хочется. Ничего не хочется. Только вытянуть из себя это странное ощущение невозможности остановить карусель, на которой порядком затошнило. Дойдет ли она до выхода с парка аттракционов или грохнется прямо у ворот?       Кажется, хаос оказался слишком жирным. Надо было хоть пережевать...       Невольно сгорбившись сидела на заправленной кровати и расчесывала ногтями сухие локти. То ли они высохли от нехватки витаминов, то ли она просто расцарапала их где-то. А может от нехватки покоя. Она всегда неловко держала одной рукой локоть другой или же расчесывала жесткую кожу на нем. Странная привычка. Некий ритуал, который создает иллюзию безопасности. Невольно это уже происходит. Чуть что — закрывается. Прячет живот рукой, а пальцами расчесывает локоток. Как дракон. Самое уязвимое место — живот. Прячет его драгоценностями. У нее золотые руки, но отчего-то холодное сердце.       Янтарный взгляд уперся в безвкусный коврик на полу и погас. Этот ковер уже приелся. В принципе эта комната. Ворсинки цвета аранчоне смешались в одну мягкую массу. Так уж получилось, что этот домик стоял прямо на краю городка. Впрочем, весь этот город можно было за день пройти полностью, так что краев здесь было много и они сразу бросались в глаза. Главное-то в чем — из ее окна не было видно город совсем. Никаких краев. Были только дикие просторы, земля, выцветшая на палящем солнце трава, кустарники. И ее отчего-то постоянно тянуло выйти, вылезти через него наружу. Сидела на подоконнике, занимала этим разглядыванием все свободное время, что проводила здесь. Хотя по сути здесь она только спала.       А тогда она как раз таки подняла взгляд на окно, встала уже чтобы подойти к нему, но как только она это сделала сразу ощутила боль в ногах, все тело заныло, а особенно спина. Плечи. На зоне спины особенно болела кожа. Конкретно с левой стороны. Как будто бутоны ран сами по себе раскрываются на ее лопатках, разрывая кожные покровы. С тихим болезненным шипением брюнетка потянулась и, как могла, коснулась пальцами чувствительной кожи. Поморщилась, подушечками пальцев ощутив что-то влажное, маленькое и в то же время пушистое… Оно словно вросло в кожу или наоборот вылезло из нее. Пару мгновений девушка медлила в растерянности, но после, стиснув зубы, резко вырвала инородный предмет. Сразу принялась его разглядывать.       Глубокого глянцевого чёрного цвета перышко поблескивало между большим и указательным пальцами. Крови почти не было. Даже полегче как-то стало… Но неприятного удивления меньше от этого не было. Глаза округлились, а суженные зрачки наблюдали мокрый от крови пух. Не в силах оторвать взгляд от непонятного перышка, она слабо поморщилась. Сердце билось так сильно, что казалось, что она не доживет до утра.       А то была первая ночь. Ночь, в которую ей снились истошные крики птиц.

＊＊＊

      Проснулась она все с теми же птицами, но теперь это, слава Богу, были не вопли, а пение. Хотя легче от этого, впрочем, не стало. Солнце поднялось над землей. Лес потихоньку просыпался, хотя весь мир еще вертелся в постели. Птицы восхищались розовой зарей, из-за их трели расслабиться было совсем невозможно. Утро наступило, новые приключения, новые задания, все это уже ждало девушку, но сама она даже не понимала: куда ей идти, зачем…? Совсем не отдохнувшая она тяжело вздохнула, и достав подушку из под головы и положила ее сверху, закрывая уши. Верхние позвонки неприятно искривились с изменением положения, окончательно уничтожая все шансы заснуть. Следующие пару часов она провела за наблюдением.       Она смотрела как птички стучат когтистыми лапками (ну прям потомки динозавров…) по ее подоконнику, как громко шелестят их перышки, как они расправляют крылья. В конце концов они вели себя очень шумно, бессовестно и бесцеремонно стуча клювами. И все равно закрывать окно она не собиралась. Только жмурилась от каждого стука клюва и давила подушкой на ухо с еще более маниакальной настойчивостью. Но в конце концов перед глазами все равно была оконная рама, на ней синички, воробышки, и назойливые голуби. Ох, уж эти пернатые. У Янки тоже были перья, но она хоть уважительно относилась к людям. Даже к тем, кому не доверяет.       Конечно, можно было бы попробовать компенсировать плохой отдых дневным сном, но, кажется, даже после героического подвига ей не полагается отдых.       Когда стрелка на часах, не то цокнув, не то булькнув, указала на отметку «9», раздалось оповещение о звонке. Голова уже не болела, только кости жалобно поскрипывали, когда она поднималась с кровати. Терминал вибрировал, еще сильнее нервируя. Даже имя звонящего не особо ее разбудило. Это была Янка. Громко вздохнув приняла звонок. (Будь это кто-то вроде Чисии с этой ее активностью и звонкостью в голосе, Ровер вздохнула бы еще громче. Примерно с громкостью комара, что жужжит ночью у самого уха. Все равно бы приняла звонок).       — Доброе утро.       — Привет, Ровер, как чувствуешь себя? — Голос девушки искажался шумом терминала, но слушать его все равно было приятно. Янка вообще была приятной. Легкая и невесомая, вся как облачко, ни единого резкого нервного движения. Ровер физически не могла на нее злиться. А она и поводов не давала. Только вставала всегда рано… Ровер никогда не была против. Сама старалась вставать рано. Только бы поспеть за Янкой. Только бы поспать в принципе. Только бы просто всего навсего никуда не опоздать… Кто ж знает — где может понадобиться ее помощь? Ее способности?       — В норме. Ты как?       — Хорошо. Я в порядке. Хотела тебя проведать сначала, но потом решила позвонить. — Изгиб бровей сгладился. Янка сама по себе всегда была спокойна. Этим спокойствием она ловко заражала других людей. Даже через помехи терминала. Даже будучи заглушенным ее голос был вкрадчивым и близким.. Ровер нравилось ее слушать, даже несмотря на то, что Янка всегда говорила тихо. Хотелось, чтобы весь мир замолчал, когда Янка говорит. Лишь бы не упустить ни единой детали. В конце концов, она ведь ее подруга..? Разве это не ценно само по себе..?       А сейчас, наверное, Ровер хотела бы, чтобы Янка сейчас была здесь, коснуться ее перьев, провести по ним пальцем. Как из тонкого волоса может вырасти целое перо? Чудеса перезагрузки. Интересно, как Янка начинала свою жизнь с чистого листа? Как она привыкала к своим перьям? Как она переживала мутацию?. Ровер даже не вспомнила о том чёрном пере, которое ночью оставила на блюдечке у кровати. Где же оно было сейчас?       Внезапно перед глазами задвоилось, хотя стояла на ногах она уверенно. Уже стоя рядом с терминалом, опираясь на столик, на котором он лежал, локтями, девушка даже не поняла, как она оказалась здесь. Будто какой-то фрагмент их беседы или вообще кусок жизни вырезали из ее памяти.       — Что?       — А? — Голос Янки, звучащий из терминала, повысился на тон. Это ее удивление было очаровательно. Она целиком и полностью была очаровательна и заботлива. Она ведь приняла меня. Янка обязательно поможет мне, а я помогу ей.       — Извини, я… — Ровер отвела взгляд в сторону, — отвлекалась немного..       — Ах, ничего…       — Напомни, о чем мы говорили..? — С этой фразой в голове вспыхнула мысль, которая по идее планировалась как воспоминание.       — Ты..       — Точно. Я предлагала тебе прогуляться       — Да. Все так.

＊＊＊

      Теплое солнце шпарило по асфальту. Он плавился, растекаясь одуванчиковой гнилью между травинками. Моргнула. Асфальт все такой же твердый, просто и горячий.       Точно неизвестно, когда этот мир одичал. По крайней мере Ровер об этом не помнила. Может знала, но не помнила. В целом, городе это толком не ощущалось. Разве что море на небе смущало. Ну так… Самую малость. Дети гуляли на улице, танцоры крутили львиными головами и все-все шло своим чередом. Потому что тот, кто мало знает — крепко спит и не ворочается во сне. В Цзиньджоу были удобные кровати. Ровер оценила это после того, как очнулась на жестких камнях. Руки Янки тогда казались шелком, шифоном, обволакивающим побледневшие щеки. К слову, через пару дней Роверу передалась и заразная жизнерадостность Чисии, краснея на щеках и губах. Тогда у нее вроде появились друзья и товарищи. Тогда она вроде как приняла их сторону. У нее тогда вариантов особо не было. Но теперь-то перед тобой все дороги. Выбери: к какому центру лабиринта ты хочешь прийти, каким путём? И главное - кем ты хочешь добратьсч до него? Ведь не глупой мухой-цокотухой? Или бесхребетным мудаком? Тем, кто как раз пойдет на обед пауку. В таком случае центр может показаться настоящим подарком. Но когда ты доберешься до него - пожалеешь. Огляделась. Минутку. А как я тут оказ…       — Ровер, смотри!       Урачащий комок шерсти с глазками-бусинками залез на колени спутницы брюнетки. Он так и искрился, щеголял, наполненный жизнью, свежестью. Он пах рыбой, а мех его был мягким, как бархат. Блестел на солнышке и шевелил усами. Шерстинки перекатывались под голыми ладонями, она гладила его по направлению шерсти. Особое приглашение Роверу не было нужно, но пару мгновений она все таки выждала, опасаясь, что кто-то прервет эту идиллию.       Земля под ногами цвела, а кругом не было ни единой души. Слишком много мест в мире появилось, которые притворяются "не тронутыми человеком". Что за дивная поляна! Здесь ведь даже не ступала нога чело.. а, стоп это что там следы..? Человеческие… 39 размер…Кажется.. Хотя как место может притворяться? Все люди. Люди лгуны. Обманщики и узурпаторы.       Человек уже все исходил. Осталось только последний круг Сансары найти, а дальше можно залечь в шавасану и более не открывать глаза никогда. Устроиться на коврике цвета аранчоне, слепо посмотреть на небо, ращглядеть вдали белую птицу, а после стать ею. Взмахивать крыльями, путешествовать без документов и денег. Но в этом всем так или иначе нет смысла. Потому что последнего круга нет. Потому что пройдя все круги грешники попадают в другое место, и даже Бог не знает: сразу рай или только чистилище? Какова вообще возможность навсегда остаться в чистилище?.       Так или иначе никто этого не помнит. Смысл в прогрессе. Смысл в изучении механизмов этого мира. Смысл в... Как же громко он мяукает. Настолько громко, что Ровер посмела предположить, что встреча с этим котейкой будет главным событием за весь день. На втором месте будет спасение мира от гигантских яиц танцующих черепах, которые взрываются при вылуплении, как трупы китов, выброшенные на берег. В одном маленьком городе прямо около океана однажды случился такой взрыв. Чисия рассказывала, что тогда китовые внутренности украшали весь маленький городок. Ровер не поверила, но представила.       — Ровер? — Ресницы дрогнули, она подняла взгляд на собеседницу, а голос сразу наполнился драматично-киношным беспокойством. О, Янка была профессионалом в давлении на жалость одним лишь своим видом, — ты выглядишь задумчивой... Тебя что-то тревожит?       — Ничего особенного просто.. Глупости всякие…       — Что за глупости?       — Глупые.. — Буркнула Ровер, не зная о чем даже говорит. Не помня совсем ничего, кроме… Мяу… Мяу..? Мяяяяяу...       Мы все страшно тормозим. В мерзости новизна, человек избегает этого. Человек боится увидеть темную сторону луны, он боится осуждения, но его тянет на убийства. У нас у всех так или иначе есть потенциал, убийства в крови у людей, просто в разной степени. Просто человека сдавливает этикет, нормы, установленные для того, чтобы человечество не вымерло так быстро. Просто каннибализм одно из самых страшных табу в этикете.       А человек хочет чего-то нового. Хочет оставить свой отпечаток в мировой истории. Хочет оставить след. Он хочет самостоятельно узнать собственную анатомию, на практике. Потому что думает, что, в целом, для него это возможно.       Кошка читает с бумажки самые разные слова вслух, но получается только «Мяу», а дельфины вообще толком не умеют разговаривать языком (они делают это телепатически). Они придумали свой язык, в котором все предложения, все стихотворения, вся проза состоит из практически идентичных для человеческого слуха звуков. И человек этого не поймёт. Не поймёт, пока не переступит через себя. Пока не увидит в мерзком красоту, пока не перестанет моргать всякий раз, когда перед его лицом хлопают. Пока не научится выдерживать взрыв. Пока в его составе не появится что-то калорийнее углеводов. Пока в меню не появится что-то менее калорийное, чем вода.       Мы далеко не высшая расса и это давно известно. Дельфины и другие китовидные с явной насмешкой хлопают плавниками по воде, под которой за столько тысячелетий мы так и не научились дышать... Хотя в принципе поставить себе на голову стакан с водой и глубоко вдохнуть не проблема. Да, именно в поиске и удачном нахождении обходных путей мы, лентяи, трусишки и трипачи, не знаем равных. В своих грехах мы видим лишь иллюзорную свободу. Дураки радуются ей, а те, у кого мозгов побольше тоскуют. И тех, и тех объединяет то, что они ничего не говорят и ничего не делают. Только устанавливают нормы морали и учат себеподобных хилых детенышей обращаться с печатными бумажками. Потому что от философии разрывает мозги, а от философии убийства - подавно. Но это именно то, что нужно. Новый лист.       Рука дрогнула. Ровер даже не успела потянуться к коту. Она уже наткнулась на мягкую шерсть. Но не кошачью. То было овечье руно.

＊＊＊

      Обычно нам снится то, что нас тревожит. Но как же порой сильно сон походит на реальность. И наоборот.       Еще даже часа ночи не было. Подушка под головой намокла, а хозяйка этой подушки находилась в грани с пернатыми птицами и шерстяными овцами.       Бессознательна. Подрагивает временами и дышит приоткрытым ртом. Лишь ветерок чувствовала. Черное перышко лежало на прикроватной тумбе. Влажное, окровавленное, оно прилипло к блюдцу, на котором оставили, потому ветер его не сдувал. Как обычно герой до последнего пытается находить в себе силы, собраться, очнуться. Она на инстинктивном уровне ощущала что-то инородное, чужое, ощущала кожей, по запаху чувствовала что-то или кого-то неладного, но проснуться не могла. А в этом, в целом, и не было нужны. Надобности трястись не было. Хотя она до последнего не будет в это верить.       Тихие шаги раздались за узкой девичьей спиной. Они обошли кровать, протирая края матраса коленями, и остановились перед ней. Одежда шелестела на легком потоке ветра. Интересное время он выбрал, чтобы прийти в гости. Чтобы понять, кто именно ее навестил, не нужно было даже открывать глаза, было достаточно того факта, что он пришел без приглашения. А его голос, всегда полный экспрессии и апломба, стал тогда подтверждением всем опасениям:       — Мм? Проснулась? Ха-ха, не нужно вставать, хе-хе, поверь мне, милая. Ты так очаровательна, когда спишь. — Судя по звукам, он опустился на корточки. Теперь его голос раздавался прямо перед лицом, — обычно, когда бодрствуешь, при виде меня, на твоем лице сразу вырисовывается такая гримаса! Ужас! И ты в любой момент готова схватиться за катану… Так что не надо, спи пока, хорошо? Я не задержусь, мне, в конце концов, навязчивым быть не очень-то приятно…       Его речь полушепотом, полуволком проникала в ее разум и дурманила еще сильнее. Обычно на такое вроде способны только матери. Так легко крутить своим чадом, убаюкивая… Возможно навыки наставничества сыграли здесь свою роль. Хотя образ ответственного наставника тяжко вяжется с ним... Он совсем не менялся, даже не пытался сделать хоть небольшое усилие над своими нездоровыми наклонностями и фривольностью. Оставался собой. Болтливым и энергичным (Да, надо только дождаться, когда он расскажет ей еще одну сказку. Или может споет колыбельную? В которой, правда, все человечество, с наибольшей вероятностью, к концу вымрет). Но сейчас его голос изменился. Он звучал глубоко, неторопливо, любовно. Облизывал каждое слово. Вырезал свою речь, травмируя и без того ослабленную молчаливую собеседницу. Нарочно говорил тихо, чтобы сильно не тревожить слушательницу своих сказок.       — Но знаешь, я ведь все вижу. Ага, думаешь, я не видел, как ты смотрела на меня? — По одному лишь искажению его голоса становилось ясно — его улыбка становится шире с каждым словом, — ха-ха, когда я связанный стоял перед магистром, тобой и еще какой-то необычайно страшной дамкой? Да, я прекрасно видел, как ты смотрела на меня, когда я секретничал с Госпожой… — Слово «госпожа» было сказано с особой интонацией, которая уже больше походила его стилю, отличала его от других, — признаю, было некрасиво так поступать с тобой, прости. Прости-прости-прости, — и ведь его голос правда звучал с некой ноткой жалобности. С просьбой, неким раскаянием, — ведь не я ли божился, что расскажу тебе все, что ты только захочешь услышать? Но, пожалуйста, просто поверь, милая, ничего интересного я магистру тогда не рассказал. Она и половины тех моих сказок не знает, которые ты знаешь… Ну или узнаешь в будущем…       Муаровые сети захватывали уязвимый разум. Это нечестно, против правил. Но какая речь может идти о морали, когда оппонент не принимает правил вообще? Когда пишет сказки с рейтингом 18+ и рассказывает их детям на ночь? Когда его не вразумить?.       — Только попроси, Ровер.       Он некоторое время молчал. Наблюдал, как ее грудная клетка успокаивается. Дыхание замедляется, а трепет ресниц прекращается. Теперь сидеть у ее кровати на коленях, считать стуки ее сердца — было невероятным счастьем и интригующей авантюрой, которую он с энтузиазмом примет. Ах, будь только его воля! Он бы каждую ночь приходил к ней. Просто чтобы поболтать по-человечески. Без оружия и недоверчивых взглядов. Впрочем, что ему мешает? Скар, как известно, всегда берет то, что ему нужно.       — Выглядишь хило… Кажется, кто-то утомился? Тяжелый день? Можно понять. А в фракцидус между прочим не бывает тяжелых дней, хочешь — верь, хочешь — не верь. — Кровь в висках заклокотала, когда он также сдержанно-тихо засмеялся. В этом смехе были самые жуткие проказы, на которые способно человечество. Но был ли он человеком вообще? Это тогда и не было так важно, она все равно отчего-то хотела продолжать слушать…Хотела, чтобы он продолжил свою дивную колыбель. Возможно ждала, когда смерть заиграет новыми красками, подарит начало новой мелодии, которая начнет косить под революционный марш. — Можешь не переживать, я здесь ничего не сожгу. — Смешок затих, — пока ты не позволишь. — И теперь сквозь флер дремы она могла явственно ощутить, как ее пожирают взглядом. Даже это было нереально громко. Кровь кипела в жилах, настолько громко, и неясно: это его кровь так кипела при виде нее, или ее от его звучания?       Он прорезал в ее плоти слова на языке, известном ему одному. И даже если однажды эти предложения смогут перевести - значения ни единой фразы люди не поймут. Ровер не была лингвистом. И не собиралась им становится.       Все мигом затихло, когда она ощутила прикосновение к своей щеке. Наверное покрасневшей и мокрой. Момент растянулся в вечность, как жевачка. Чужие пальцы ласково поглаживали скулы, которые временами сводило. Удивительно, на что способны психи. Удивительно, на что он способен порой. Он уже не смеялся и не хихикал так гаденько, как делал это во время их прошлой бойни. О, а если бы она его сейчас только видела... Он касался так нежно, жаль, что для нее всякое прикосновение — угроза. Нестрашно. Пройдет. Он продолжал: то ли осмелев, то ли обнаглев в край, заправлял спадающие на нос пряди угольных волос за ушко. Смотрел блаженно и довольно. Плотоядно.       Гад. Как только смеет так бесцеремонно…       — Никто не потревожит твой сон.       Будь у человека орган, благодаря которому он мог бы различать звуковые волны, то наверное погрузился бы в изучение этой, вроде как, не аморальной темы. Возможно, он наткнулся бы на то, что разные люди звучат по-разному.       Ровер могла предположить, что Чисия звучит, как лай собак, детский смех и шум оживленного города. Магистр Цзиньси — умиротворенный треск снежинок. Янка, должно быть, звучит как журчание ручейка, урчание кошки на коленях, голубиное воркование. Но как бы выглядела звуковая волна Скара? Может он был бы Лоу-фаем? Мешаниной самых разных звуков? Или может ему вообще присуща тишина, а никто об этом и не задумывается? Такой непредсказуемый ход. Вполне в его стиле. Да что он вообще такое…       По коже мурашками промаршировала целая рота специально обученных солдат, когда она прямо у своего уха ощутила его дыхание.       — Спи спокойно, моя дорогая, — он шептал, а влажная подушка под головой девушки продавилась под давлением его локтя, — надеюсь ты успела посчитать овечек перед сном?       Тяжесть на подушке, чужой сверлящий трепетный взгляд, столь наглый, что ощущаемый даже в смоге сна, влага на щеках, все-все бесповоротно закрыло проход в реальность, и она вновь погрузилась в черноту бессознательного.

＊＊＊

      Здесь солнце палило беспощадно. Благо котик решил устроиться на коленях Янки, когда та сидела в тени. Хотя даже тень дуба не спасала от жары. Солярис-3 — третья планета от солнца, с весьма кричащим названием. Когда-нибудь лучи солнышка испепелят ее со всеми ее обитателями. Когда-нибудь. Через несколько тысячелетий. Умереть вообщем успею. Меня это не настигнет. Платить буду не я. Это буду не я. Кто-то другой, но не я. Точно не я.       — Ровер? - Да, она хорошо запомнила, кем является в этом мире и это все она уже слышала. Не хочет даже заводить эту тему. Избегает. Не хочет давать себе поводов для сомнений.       — Все в порядке.       — Точно?       — Да, просто глупости всякие снятся..       — Что за глупости? Расскажешь?       — Глупые. — Помедлив девушка неуверенно наклонила голову, шелестя взглядом по желтой сухой траве и выдавливая после, - Такие… Вроде Скара..       — Оу? Что т..       — Нет. — Резко осекла, отворачиваясь. Жесткая кора дерева, словно ржавчина, царапнула и без того больную спину, когда брюнетка прильнула ею к дереву. Она подняла янтарный взгляд вдаль, не чувствуя собственной осознанности, не чувствуя рук, ног, губ от жары. Внезапно подувший поток горячего суховея распалил еще сильнее.       — Прости. — Выдала наконец девушка, когда долгое молчание со стороны Янки стало неприятно подозрительным, хотя она всегда была немногословна.       — Нет-нет…       — Янка?       — Тебе ведь его не хватает? — В ее голосе прослеживалась обреченность. Она резанула слух, царапнув мочку. Ее слова немного возмутили, хотя все здесь никак не казалось реальным. Хоть капельку правдивым. Ни намека на искренность. Ни единой причины заводиться. У нее и сил на это не было. Но почему-то сейчас милая Янка начала раздражать. Жара затупляла. Мозги плавились, а язык завязывался.       — Что? Нет. Нет, ни в коем случае.       — Да?       — Да.       — Так да или нет?       — Нет, Янка, мне его не не хватает, что за вопросы? — Ровер закрыла глаза, пытаясь найти носом хоть немного прохлады раскаленном эфире, — почему ты вообще это спрашиваешь?       — Да так… просто хочу знать, — Ровер не видела того, как выразительно Янка смотрела на нее. Она вообще ничего здесь не воспринимала. Ни здесь, ни где либо еще, ничего из этого не является правдой. Может являлось, может будет являться, но сейчас это не так. Сейчас это может быть и Ровер, но рядом точно не Янка. Не она. А может и она, а в Ровере просто очнулась паранойя, — ты уверена?       Лучи солнца слепят. Оно жжет, а мысли путаются. Жар уже делает тело липким комком напряженных нервов и горящих мышц. Она как оголенный нерв. Царапает локти. Янка так пытается быть толерантной, справедливой и открытой, но она все равно предпочитает молчать. Даже она не настоящая. Ненадежная. Кто же услышит последний вздох Ровера? Кто же поинтересуется тем, как скачет у нее пульс при виде монстров. При виде перьев. При виде шерсти. Все от страха, которого не должно быть у героя. Разве черные овцы живут долго и счастливо в этом мире? Разве на Солярис-3 есть черные овечки долгожители? У Ровера не достает шутливости, чтобы улыбнуться на подобную глупость. Даже в его сказке неизвестно, что случилось с той овечкой. Но разве не все хотят счастья? Да. Так или иначе все хотят счастья, надеются, что в крушении корабля выживут именно они, что все вокруг заплатят за элитный круиз, а их выбросит на сушу, где им сразу же предоставят помощь. Но далеко не всегда все так радужно. Порой после крушения, можно очнуться далеко в океане и увидеть не песок, а точку Немо и кладбище космических кораблей.       — Да. Или… Нет. Нет, я… Трудно сказать.. — Она сдалась, поражено наклонив голову, — как будто бы он мне… Близок? — Сразу осеклась, — был близок. Но сейчас я совершенно не помню его… Думаю, я… — На сердце кошки заскребли. Они соскребали все ее нутро, словно ржавчину с носика чайника, — я правда хочу увидеть его вновь.. Он как конверт, в котором написано, когда ты умрешь. Не хочется этого узнавать, но с другой стороны… Так тянет… И только от меня зависит: раскроется его тайна или нет… — Янка не отрывала глаз от брюнетки. Мама говорила, что так пялиться грубо, но она не прекращала. Моргала ли она вообще? Однако, как бы это не было парадоксально — Ровер не чувствовала особого напряжения. Никогда прежде не нервничала под ее взглядом. Янка не была особо харизматична, но она явно умела очаровывать людей. Может своей искренностью? А может, все потому что Ровер не видела надобности в том, чтобы сохранять бдительность рядом с ней? Считала, что Янка безопасна и надежна по определению. Хотела так считать. Потому что на ее руках Ровер очнулась. Потому что Янка помогла. Она уже помогала, так почему ей нельзя довериться? Сейчас Ровер даже не следила за ней. Янка была ужасна красива. Люди на улице подходили к ней и просили сфотографироваться, лишь бы запечатлеть ее рядом с собой. Интересно, она когда нибудь боялась поскользнуться на банановой шкурке? Или плохо получится в кадре? Она думала о том, что с ней что-то не так? Она думала о том, что говорит сейчас.? Или может… Она когда-нибудь думала, что она там, где ей не место? Она точно тот человек, на которого тебе стоит ровняться, Ровер? Сейчас она молчит, явно не знает, что сказать. В твоей груди сейчас заклокотало неприятное чувство, болезненно распутывая солнечное сплетение. Косичка расплелась. Волосы засеклись. Теперь их придется отрезать, чтобы восстановить. А ты могла бы родиться с роскошными волосами в следующей жизни. И м₽ т0ж&. Мо£Ет пр€крати=ь на%и стр@да#ия? Ты ве6ь мож4шь. Ты в€дь д0л£на.       — Знаю, это странно, но я хочу раскрыть его секрет… — затянувшееся молчание смутило. Горячий ветер уже не был так противен. Она вглядывалась вдаль отпрянув от дерева.       — И так настойчиво упиралась…       — Что?       — Ровер, нет. Ты бы не стала так себя раскрывать, согласна? Ты бы ни за что не признала что-то подобное. Так что это все глупости. Скар кажется тебе антагонистом в нашей пьесе, но на самом деле ты так не думаешь, потому что он человек из твоей интермедии. Так ведь? Тебе нравлюсь я. Тебе нравится Янка, ее улыбка, белоснежные зубы и бумажные перья в волосах. Тебе нравятся моя глаза, нравятся мои манеры, потому что я кажусь хрупкой по сравнению с тобой, так? Поэтому ты думаешь, что ты должна меня защитить. Ты вообще думаешь, что должна всех защитить. Это твоя задача, ты должна всем помочь, потому что люди выбрали тебя. Но хочешь ли ты быть оружием? У тебя ведь гораздо больший потенциал. Ты так не думаешь?       — Что..       — Но, Ровер, милая, Янка не твой человек. И ты это знаешь. Янка не застанет сожжение Соляриса. — Тяжело дыша сухим, открытым ртом, из которого даже слюна испарилась от жары, Ровер вяло закрыла глаза, не в силах вообще как-то поддерживать диалог или хотя бы вникать в него. Или хотя бы понять, кто ее собеседник. - Дай Бог, до Плача дотянет, хотя она только и будет, что молиться о том, чтобы он не произошёл. В чем-то вы похожи… Она тоже предпочтет умереть за других. Но за тебя ли?       — Да что э…       Голос Янки исказился. Сплелся из идиолекта и гривуазности, пропитался усмешкой и стал на несколько тонов ниже. Заурчал, раздаваясь из глубин голосовых связок, у Адамова яблока.       — Всего лишь озвучиваю твои мысли и подозрения, милая Ровер. Опасения, у которых есть реальная почва.       Сердце пробило кульбит. Ощутив прикосновение к своей кисти брюнетка с опаской опустила взгляд и с осознанием того, чья ладонь сейчас лежала на ее пальцах, в груди взвился тяжелый комок. Попытка одернуть руку не увенчалась успехом. Ничего не вышло. А раскаты чужого хохота взорвали блаженную тишину, в которой Ровер устала пытаться понять: когда стоит убежать, когда напасть в ответ, а когда замереть.       Теперь здесь небо было закатное. Красное. Зарницы отражались от кучевых подушек облаков, а она не могла отвести взгляда от его глаз. У самой глазки округлились, как две чеканные монетки, а волокна радужки с ужасом закрутились в медовую спираль, когда она наконец ощутила холодок, бегущий по спине.       Он так и сочился триумфальным ликованием, а под его взглядом поражение почему-то не казалось такой уж печальной судьбой. Куда же ей деваться.

＊＊＊

      Голова разрывалась. Когда солнце наконец по-настоящему вышло на небо, а часы перестали течь по стене. Она открыла глаза, ощущая, как неритмично барабанит сердце. Принять горизонтальное положение было не трудно, быстро поднялась и несколько отрешенно оглядела комнату, залитую горячими следами солнца. Голова шла кругом, заворачивая хоровод, в котором твоей главной задачей будет — не потерять сознание. Плясать, кричать, петь, только не думать о том, что тебя укусила черная вдова или другая ядовитая тварь.       Силы на нуле. Это должно быть называется истощением. Но разве герои ощущают что-то подобное? Желудок так и не отлипал от хребта. Голод распространился по бедрам, предплечьям и пальцам. Ослабленные ноги задрожали, когда она встала с постели. Напрягать их сейчас казалось равносильным стоянию изрезанными босыми стопами на соли. Она, кажется, слышала, как по ее тонким ослабевшим за ночь венкам бежит кровь. Выдержит ли ее сине-белая кожа напор красной плазмы? Черт, его знает… Тело бил такой озноб, словно она пробежала греческий марафон. Вся израненная, изнеможенная она преодолела 40 километров бегом. По прибытию в город она крикнула: «радуйтесь, цзиньджоуцы, мы победили!». И теперь все, чего она хочет это упасть замертво.       Вся проблема в том, что ей нужно идти. Стоять нельзя. Лежать, прятаться. Нельзя. Нужно что-то делать. Как минимум закрыть окно. Как терпеть эту жару, когда горячий воздух стремится в комнату прямо через настежь раскрытое окно? Но пока она лишь рассеяно царапает локти. Ресницы вдруг дрогнули, когда взгляд упал на терминал, лежащий на столе. В голове щелкнуло, когда внезапно вспомнились события прошедшей ночи. Глаза поднялись на часы, а после вновь устремились в сторону окна. Глаза округлились, а по коже тонкими иголочками пробежал трепет, когда она наконец смогла отличить, что было сном, а что произошло в реальности. Боль в лопатке заглушалась голодом, но вялость не остановила ее перед стремлением к точным ответам. Толкая локоть ладонью второй руки брюнетка торопливо изучала поверхность своей спины пальцами. Они слепо скользили по коже, цеплялись за выпирающие края кости. Наконец, когда под подушечками пальчиков девушка ощутила контур небольшой обуглившийся ранки, она обернулась на прикроватную тумбочку, резко убирая руку. Пера на ней не было. Он не оставил ни единого следа, кроме очередного намека: «Приглашаю, тебя, милая моя Ровер. Ты. Я… И окно…) Прошу». Окно было раскрыто полностью.