Дети-самозванцы.

      Пыль взлетела в воздух.       Здесь точно не помешала бы уборка, но хозяйку комнатки это, кажется, не особо волновало. В общем-то здесь было все, что необходимо для ночевки: кровать, подушка, тумбочка, шкаф платяной, мятые наволочки и простыни, узорчатое одеяло. Одеяло довольно тяжелое, давящее ночью, но так даже лучше. Как будто бы она даже ночью борется за жизнь, дабы не оказаться раздавленной. Неважно чем: одеялом, мыслями, болью в мышцах, да хоть воздухом. Главное выкарабкаться. Душ примет утром, пока надо терпеть духоту. Словно ребенок, боится вылезти из под одеяла. Даже не боится — просто инстинктивно не рискует. На низкочастотном уровне ощущает, что не стоит. Лучше дышать ограниченным количеством воздуха, чем быть съеденной. Так что по утрам она обычно лучше себя не чувствовала. Утро мудренее вечера не было, а ободряющей свежестью и не пахло.       Это место стало домом по автомату, хотя вернее будет сказать: «она стала назвать это место на людях домом на автомате». А в целом, и не приходилось толком: обычно она говорила, что идет спать или «до встречи» или «до завтра» или «пока», но так или иначе слово «дом» она редко произносила. Душу гложет чувство, что здесь ей совершенно ничего не принадлежит, хотя вернуться вечером она всегда планирует сюда. Непостоянное жилье. Так. На пару годиков, а потом съеду. А потом опять. И опять. И опять. Опять. Опять…       И так до самой старости, пока сил на переезды не останется.        Хотя… Доживет ли она вообще до старости?       Одно лишь дыхание отнимало кучу сил, которых итак не было. Скрипнув половицей отодвинула тумбочку, все надеясь, что ночью она не просыпалась, а перо просто сдуло сквозняком. Но ни под постелью, ни под тумбочкой, вообще нигде его не было, а на блюдце остался лишь кровавый липкий след, удостоверяющий в том, что ветер никак не смог бы отковырять окровавленное перо и сдуть его на пол. Ветер может просвистеть, может задрать юбку чужой жене. Но отодрать перышко, пропитанное запекшейся кровью от блюдца — точно да наверняка нет. Увы увы увы и ах. А может это все этот дом? Проклятый домишка! Взял и поглотил перо бедной Ровер. Единственная вещь здесь, на которую она решилась осторожно заявить свои права.       И той больше нет…       Опустившись на четвереньки прижалась все ещё влажной щекой к полу. Приятный еле ощутимый холодок, исходил от пола, охлаждая горячую кожу, и Ровер осталась в таком положении на некоторое время. В итоге вовсе легла, прижимаясь к полу всем телом. Долгожданное расслабление принесло за собой сладкую истому. Наисладчайшую и совсем не приторную. Вряд ли в такой ситуации вообще возможно пересилить себя, в конце концов, отдых становится приторным, когда становится ленью. Ровер же даже не знала о существовании слова «лень». По крайней мере на практике она никогда не пробовала лениться. Поэтому даже небольшая возможность прилечь и отдохнуть казалась телепортом прямиком в рай. В тени эдемского дерева, на шелковой траве, в легкой прохладе и тишине. На сколько же сладок плод заслуженного отдыха? Как же легко погрузиться в грех, злоупотребив покоем, который ограничивается одним днем...       Вставать не хотелось. Вообще ничего не хотелось, только лежать с закрытыми глазами. Проспать пару дней, а потом выйдя из спячки, пойти в ресторан или кафе или просто соседнюю забегаловку, набить желудок, восполнить запасы энергии, а дальше уже действовать по ситуации. Мысли о столь заманчивых грёзах чуть не погрузили в сон опять, но она резко открыла глаза, наконец заглядывая под кровать. Тщетно. Даже пошарила рукой под постелью. Но окончательно убедившись в том, что перышко она уже не найдет (только если не убедит обходительно одного своего нагловатого знакомого вернуть украденное законному владельцу), обессилено плюхнулась обратно на пол. И все же ей на холодному полу лежать оказалось приятнее, чем на кровати.       Ей внезапно почудилось что-то. Или ей показалось, что ей что-то почудилось. Все вокруг только выглядит привычным. На самом деле она здесь ничего не знает.       Сколько же простора для исследований? Должно быть в этой маленькой экспедиции она найдёт перышко. А потом, быть может, еще одно. А потом еще. И, наверное, так по одному перышку, она соберет птичку. Попугайчика, который обязательно расскажет ей: где она, кто она и что ей делать.       Мир в глазах увеличился. Резкое отрезвление, нечто приближенное по своей концепции к смехотворному просветлению? Внезапно ощутила себя маленькой девочкой, которой до всего есть дело. Она маленькая да удаленькая. Легко поместится в кроличьей норе или в вентиляции.       Жаль только, что фантазии никак не сходятся с реальностью.       Но ей все равно понравилась эта скромная возможность увидеть то, что ни один слон не увидит. Проползти под любой ноготок и отодрать его с мясом. Быть безответственным и свободным. Был сильным и слабым одновременно. Жить, а не выживать.       Да, жаль, что это только мечты.       Шоссе в рай пролегает через ад, а страны чудес не существует (или ее существование просто неочевидно??), так что вскоре она все же приняла вертикальное положение, отряхивая руки, что теперь были в пыли. Она делала это без малейшего намека на брезгливость, просто потому что ей это не было присуще. Ей вообще многое было неприсщуе, что было присуще обычными жителям Цзинджоу... Она не знала никаких традиций и праздников, не училась в школе (и все таки умела и читать, и писать, и считать. Причем не только на пальцах, но и в уме). Она не заводила спонтанных знакомств и не ходила на свидания. Может доселе так происходило потому, что у нее времени толком на такое не было, но все таки она была уверена - она и в будущем не будет особо раскрепощена в плане связей с людьми. Это если не учитывать то, что об обычной жизни она может и не мечтать. Даже если она захочет. Что-то подсказывало, что не светит ей такое счастье. Ждать у кафе, плести венки или хоть учиться это делать, терпеливо выгуливать собаку утром. Даже не знала, нужно ей это или нет. Ведь пока она даже не пробовала жить так. Пока не горело. Пока не было нужды. Так что пока что сойдёт и так.       Подняла голову, вытирая нос. Фантомное ощущение пыли буквально повсюду побудило поморщиться и все же встать с пола.

＊＊＊

      Уже в на улице дышалось полегче, хотя вне тенечка пекло сильно. В тени было душно. Чувство такое, словно ее сжигали заживо. Ну хоть голод не мучает больше. Она перекусила в ближайшем ларьке. Больное плечо пекло особенно сильно. Если все тело просто варили, то именно плечо жарили. Его уже приправляли специями из попыток девушки игнорировать этот дискомфорт, заливали маслом, планируя далее сунуть крылышки дичи прямиком в кремационную печь.       Дикий ужас за блюдо от шефа, которое по ощущениям уже было практически готово, девушка испытала, когда как раз таки на травмированное порядком плечико внезапно легла тяжёлая рука. Не совсем солнце, но тоже вполне себе палящая.       — Опа! Приветик, Ровер! Это я! — уже готовясь залиться в смехе рыжеволосая девчонка вдруг убрала руку с бледного плеча и придержала хохот, когда встретилась со взглядом напротив, — а…       Она молчала пару мгновений, просто глядя как-то полу испуганно, полу удивлённо. Ровер даже дрогнула и похлопала ресницами, не понимая, что вызвало такую реакцию. Что не так? Она увидела ранку от пера? Но разве там все настолько критично? Или может произошло что-то похуже пера, но Ровер этого просто не заметила? Она повернулась к подруге уже полностью, наклоняя голову. Тянется к локтю. Напряжение расцвело новым бутоном где-то в грудной клетке. По ребрам побежали шипы, царапая внутренние органы и кожу изнутри. Тревога преобразилась дурно пахнущей розой, которую хочется сглотнуть, как когда горло чешется изнутри. Почему же ты так смотришь на меня?       — Чисия? Привет. Что-то.. Не так? — внезапно оглядевшись Ровер окончательно ощутила себя не в своей тарелке. Ей показалось или запахло отчуждением? Почему кажется, что все смотрят на нее… Так странно? Да, так обычно смотрят на иностранцев. Даже местные собаки. Не лают. Пока. Только между собой фырчат за спиной чужачки. Разоблачили! Собаки разоблачили ее! А молчат.. Но если долго смотреть им в глаза - залают. Почувствуют угрозу. Тогда вся улица узнает, что она самозванка... И Чисия. Прямо перед ней. Так где же ее тарелка? Кто оценит ее хрустящие вороновы крылышки по заслугам и не пойдет блевать в первый же туалет?       — А да ничего… Просто у тебя взгляд такой.. Не знаю… Я испугалась… Тебе плохо?       — Что? Нет, я в норме. — Может обычно собаки не заводятся, когда смотришь им глаза? Что не так со взглядом Ровер? Она будет озабоченна этим вопросом. Всем же хочется хорошей, спокойной жизни… — Что с моим взглядом?       — Не знаю… Выглядишь устало…       — Все в порядке, я просто плохо спала…       — Оу? Ну тогда ясно.. Неприятное снилось что-то?       — Да так… — Невольно поежилась, вспоминая события минувшей ночи, — глупости всякие…       Почему-то именно тогда, когда это было так нужно, Чисия молчала и прятала взгляд. Испугалась? Не хотела показаться грубой? Подозрительной? Плевать. Ровер видела все во взгляде собак и прохожих. В их глазах отражалось непринятие. Неприязнь.       — Ну ясно, бывает, хех… — Она максимально нелепа и неуклюжа в дискомфортных ситуациях. Как же легко ее выбить из колеи… — Ну ладно, пойдем лучше прогуляемся! Может какие новости есть?       — Да н…       Чей-то резкий голос не дал даже закончить мысль. Он, явно адресованный главному блюду дня, раздался за спиной. Узнаваемый, грубоватый и острый, как ржавая катана, которую обезумевший от потери зрения кузнец продолжает усердно точить. Теперь его глаза не страдают от ярких искр, зато кожа — да. Он даже не видит, как обжигается ледяным огнем.       — Саньхуа? Доброе утро. — Зачем пришла? Когда уйдешь? Когда?? Боже, уходи…Уходии…       Телохранительница подошла к девушкам, лавируя между прохожими. Она быстро кивнула Чисии. Уже этот жест намекал на то, что ей стоит уйти. Хотя и был, по идее, приветственным.       К счастью, Чисия быстро поняла это.       К несчастью, она долго мямлила что-то в прощание, в качестве извинения, на удачу еще что-то лепетала. Столько слов и все мимо. Ни одно слово и рядом не стояло с действием. Могла бы просто побыстрее уйти...       В конце концов, ее рыжая макушка исчезла в конце улицы, а только прибывшая наконец заговорила.       — Появились проблемы связанные со Скаром, — она тоже смотрела на Ровера странно. Но не как другие. Невидяще она как-то смотрела. Впрочем, Ровер тоже несильно выглядела заинтересованной собеседницей. Только встрепенулась, услышав знакомое имя. Для Саньхуа же эта реакция уже была невербальным сигналом, маленьким звоночком и толчком не показывать того, что она подозревает. Взгляд тоже как-то незаметно поменялся. Просто поменялся. В какой момент — непонятно… Глаза ее заискрились недоброжелательно. — Он, кажется, может свободно покидать свою камеру. Хотя его самая изолированная…       — И чем я вам могу помочь? — Ровер тоже стала подозревать. Правда теперь все серьезно. Сейчас она не спит. И ей так жаль, досадно и страшно, что она не имеет права на ошибку. Попыталась перейти сразу к делу. В этом они с Саньхуа сходятся. Так что последняя скрестила руки на груди, а ее взгляд вовсе переменился. Он стал внимательным, изучающим. Начался тест. Тест Роршаха.        Что ты здесь видишь? Неважно, что ты видишь на самом деле. Не дай им узнать. Запомни: он и не должны узнать, что ты увидела не светлую полянку, изнеженную солнечным лучами, а обугленный труп, почерневший от языков пламени.       Плечо неприятно заныло, холодок пробежался от одной лопатки, до другой, после вниз по хребту. Нет, оно не коснется ее костей. Не должно. Не сейчас.       Теперь Саньхуа давила выжигателем на дерево, прожигая сквозную дыру. Смотрела и не подключая голосовых связок все повторяла: «Самозванка! Гав! Самозванка! Гав-гав!»       — Это произошло сегодня ночью. Скар исчез из камеры, мы заметили поздно, даже не успели среагировать, как буквально через пару минут или чуть больше, поступило сообщение, что он… Снова в камере... И ведь ни слова не говорит. Только улыбается самодовольно, гад… — К концу речи слова пропитались омерзением, Саньхуа даже нахмурилась, но после очнулась и продолжила, торопливо разъясняя вещи, которые Ровер итак ясны. — Как известно Скар стремится завербовать тебя во Фракцидус, потому Госпожа беспокоилась, что ты можешь быть в опасности, но, кажется, ты в порядке. — Надо же! Да чтоб Госпожа? Да и волноваться? Ну вот теперь я чувствую себя драгоценным и важным гостем! — Она попросила передать тебе пару вопросов. Интересовалась твоим самочувствием. Также она спрашивала, не выдела ли ты его. Он не приходил к тебе?       К окончанию тирады Ровер уже прятала руки за спину, отыгрывала волнение на ладонях на которых вырисовывались полумесяцы от ногтей. Локоть сейчас не вариант. Поняла уже. Одно слово — налокотники.       Ровер хотелось верить в то, что они союзники, хотелось верить, что у нее в принципе есть союзники… Ну хоть один… Ничего. Только холод распространяющийся за километр.       На Солярис-3 температура упала. Или Ровер заболела. И ни одному врачу нет до нее дела… Впрочем, раз так, то почему бы совсем все не испортить? Почему бы не забить на здоровье? Почему бы сейчас прямо не спросить: «а точно ли вы переживаете за мою безопасность? Может вы просто подозреваете меня в чем-то?». Что бы они все сказали на то, что Ровер нарочно заболела, чтобы не идти в школу? Что бы Саньхуа сказала тогда? Будь здесь Цзиньси она бы сразу всполошилась!       «Нет, Ровер, ты так нам помогла, с нашей стороны было бы грубо даже подумать о том, что ты можешь быть причастна к чему-то подобному!»       И возможно у госпожи Магистра получилось бы усыпить бдительность Ровера. Но Саньхуа не ловка в словах так, как в бою. Она неповоротлива, кропотливо накапливает ненужное, как барахольщица, и на лице у нее это всегда написано. Во всяком случае, у Ровера язык не повернулся выдать задуманное, глядя в глаза цвета поздней сливы.       — Я в порядке, передай госпоже Магистру, что я в норме. А что касается Скара…— Ладони засаднило от силуэтов месяцев на них. В такие моменты нельзя тормозить. Не сомневаться и не медлить. Давить на газ. Иначе даже правда будет казаться ложью. На большой скорости мало времени думать, прокатит и обман. И преследователь за дерево сойдет. И волк за овечку. Так что Ровер определилась буквально за пару миллисекунд, — нет, после того как мы его поймали, я его больше не видела.       Саньхуа пару мгновений медлила, все также изучая собеседницу. Сканирует. Сколько костей ей сломать за ложь? Нет, боль физическая не страшна. Страшно, если в принципе раскроет. Если доложит все Цзиньси. Всему городу! Ее же сразу выгонят из дома! Из этого города! А перо? Вдруг оно все таки где-то там? За ножкой кровати например? Прилипло и ждет Ровера? Оно же здесь останется… А она как обычно будет совсем одна, но теперь ее будут ненавидеть во всем городе… Совсем никто не будет скучать по ней также, как она по каждому гражданину солнечного Цзинджоу, которого уже приняла за своего. Хоть бы кто принял ее… В таком случае перспектива попасть под крыло Скара и остальных Фракцидус и не кажется столь мерзкой, верно? Приятно же, что хоть кто-то бегает за тобой… Ты же де-евочка, так? Неважно это все! Лишь бы не раскрыла! Боже, лишь бы не раскрыла! Да, хоть бы не раскрыла! Есть же шанс? Сейчас же залает, залает!       Ровер самозванка! Ровер здесь чужая! Убирайся к черту, а не то разорву в клочья!       А Ровер, бедная, обливается потом и готовится уже свалиться в обморок. Она уже не дышит. Ударится виском о неудачно попавшийся носок туфли Саньхуа и испустит дух. А та между тем все думает, пройден ли тест. Какую оценку поставить? Высший балл равен победе Ровера. Тогда она выживет и останется в городе. Может найдет себе работу, вольется в какую нибудь компанию, заведет кошку, будет спокойна и счастлива.       Ладно, перегнули с фантастикой.       Но может в таком случае она найдет свое драгоценное перышко? Хотя по взгляду надзирательницы с трудом можно было сказать, что она настроена благосклонно.       Однако она наконец выдала.       — Ясно. — Ее взгляд был все таким же серьезным, но теперь вернулась слепота, знаменовавшая окончание беседы. Теперь до Ровера ей (на неопределенное количество времени) нет дела. У последней же в глазах потемнело от облегчения.       Она подумала, что ей повезло.       Непривычно было притворяться. Ведь обычно герой честен, тем более когда тема касается антагониста. Будто реальность разделилась на две части: одна, в которой Саньхуа узнает, что Скар приходил к ней этой ночью, а вторая та, в которой все думают, что Ровер действительно последний раз видела его на магшоте, а ночью она спала, как миленькая. Она сейчас оказалась во второй части. Даже в некоторой степени гордая собой. Саньхуа после этого ушла, попрощавшись уже на ходу, а Ровер вновь осталась наедине с собой. Ступая босой ногой по почве размышлений, она заметила, как легко она все время могла отделаться. Просто соврать. Деление этого мира даже не критично, разве ее комфорт не важнее правды? К тому же все что-то скрывают. И от нее в том числе. Вот и Ровер обзавелась своим секретиком. Скаром.

***

      Рядом с этим невменяемым грубияном нервы сдавали быстро. Один его запах заставлял пожалеть о том, что у тебя в принципе есть органы чувств, благодаря которым ты можешь ощущать этого умалишенного. Можно закрывать глаза, не видеть ужаса, надменности, державности, красоты. Можно заткнуть уши и не слышать криков, выстрелов или трения металла о металл. Но нельзя не поддаться аромату. Аромат не может существовать без дыхания. Даже если не хочется ощущать сладковатый запах гнили, или металлический аромат свежей крови. Дышать, значит жить. Жить — ощущать ароматы. С ароматом любая ложь или правда войдет в человека. И он не сможет защититься, ведь закрыть нос, равносильно тому, чтобы срубить дерево для своего гроба. На лице Саньхуа выступали тени, когда она ощущала запах Фракцидус. Она была собакой. Она ориентировалась на запах. Она использовала свой нос для Госпожи. Ей никогда не понять Скара, поэтому он скучал в компании с ней. Не такая сногсшибательная, как Ровер.       Вообще устоять перед Скаром было трудно. Не в том смысле, что он был так хорош, нет. Он может и считал себя дамским угодником, но если кому он и угождал — то только себе. Упасть без чувств хотелось не от его очаровательности, а от того, что сердце перестало качать кровь и она застыла в жилах без единого движения. Впрочем, все потому что сердце перестало биться от не то ужаса, не то отвращения.       — Я ни словечка тебе не скажу, красотуля! — Ужас Саньхуа был в том, что у нее нет власти над ним. Он с ног до головы в цепях в этом темном месте и совершенно не боится. Дышит полной грудью и, черт возьми, улыбается во все зубы!       — Что сказал?       — Что слышала. Или ты не слышала?       Она возненавидела его с первого взгляда. По ее сугубому мнению он только и мог что лгать, обманывать, пудрить мозги. Наматывать вокруг пальца, провоцируя тем самым кислородное голодание. Дышать рядом невозможно. Он спалил весь кислород здесь. Одеяло тоже не поможет. Он смотрит прямо в глаза. Она проиграла, потому, что не может также. Она будет тем, кого никогда не вспомнят. По его сугубому мнению.       — Отвечай на вопросы. Как ты покинул камеру? — В глубине души было очевидно, что Скар всегда на шаг, а то и на два впереди. И Саньхуа никак не может на это повлиять. Она не знала: ненавидеть себя за слабость или его за наглость и апломб?       Тебе противен он или тебе противна ты сама? Он очевидно выигрывает. А вот ты и не близка к своей цели.       — Неожиданно получилось, да? Я сам так-то не был уверен, что получится…       Все в этом мире строится на звуке. Досконально. Солярис-III поёт самыми разными голосами. Местные твари, пищевые цепочки, иерархия хищников. Это все лишь ноты. Музыкальные ноты, устанавливающие порядок в единой мелодии. Выстраивающие. Обрамляющие ее по талии и придающие форму. Так родился Солярис. Солярис родился, из голоса божества. Может и не Бога. Но кого-то неземного точно. У каждого здесь есть право на голос. Так, наверное, этим неведомым богом было задумано. Но видать не сложилось. Голос подать может любой. Но не у каждого есть право быть услышанным и понятым. Можно прокашляться, вещать перед людьми, а можно реветь под когтями волка. Истошно кричать, пока тебе разрывают горло клыками. Лишают того, что принадлежит тебе по праву. Звука. Он твой. Каким бы он не был. Он прекрасен. И это избитая истина, которую, к сожалению, бесполезно напоминать в раздоре. Все это понимают. Но во время ссоры людей интересует лишь сила. В конце концов решает грубая сила. Старые не слушают молодых, в юных не видят равных вовсе. Дипломаты выигрывают ровно до того момента, как раздастся первый выстрел. От него пострадают все. Невинные, винные, алкоголики, трезвенники, спортсмены, дети, мечтающие стать спортсменами, но только не люди за зеленым сукном.       Скару это чисто по-человечески не нравится.       Голос Скара струится лоу-фаем. И непонятно. Вписывается он или нет. Он громкий, звонкий, непонятно вообще как он так постоянно говорит. Разве он не устает выдумывать все новые и новые интонации? И ведь все переплетены его чудным идиолектом. И каждое слово громче другого. Даже когда он шепчет. Однако сейчас он даже как-то больше для себя произнёс, пребывая в рассеянных чувствах то ли от необычайной гордости за то, что его шалость удалась, то ли от действительного желания поболтать, произнёс тихо-тихо.       — Шалость удалась.       Иерархии быть не должно. Собакам этого не понять.       — Что?       — Ничего.       Саньхуа злилась.       Зубы заскрипели. Этот звук насмешил психа. Он радовался ее грезам о том, чтобы рядом с ним у нее отвалились нос, рот и уши. Он гордился этим. Она была не единственной такой, чей цвет глаз Скар не запомнит.       — Ну-ну, чего ты скалишься-то так? Как собака, ей-богу, — хохотнув мужчина тряхнул головой, в тщетной попытке убрать волосы с лица, а после громко рявкнул, клацая зубами, в качестве дополнения к сказанному. Он аж на стуле подпрыгнул. От него было слишком много проблем. Он был великолепным засранцем и страшным уродом, которого срочно нужно было убрать. Для спокойствия людей и нежного эго Саньхуа. Дрожь его корпуса от безудержного смеха выводила из себя окончательно. Она итак долго держала себя в руках. А ей это не присуще. Как бы так показать ему, что он ничтожество, если он непробиваемый броненосец? Козел с через чур большими рогами и сильными ногами. Наделен всем, что негоже Богу, хотя внешне даже неплохо вышел.. Если только не считать эти уродливые шрамы..       Через мгновение глаза психа округлились, а сам он громко охнул от накатившего леденящего холода, но через пару мгновений уже удовлетворенно улыбался, чуть ли не закатив глаза.       Свежо, мрази.       — Мерзость. — открыто морщась, словно он только что из мусора выложил признание в любви под окном. Ну если кому такая радость и светит - только Роверу. Ее не сильно жаль. Саньхуа скорее просто плевать на нее. Она лишь ступенька к губам милого Магистра. Только бы дотянутся, только бы успеть. И лишь бы позволила.       — Говори громче, мне же так интересно знать, что ты там думаешь, прелестница, ха-ха! — Последнее слово он выплюнул как едкую конфету, после того, как узнал, из чего она сделана на самом деле.       Это гнусное преступление. Нарушение покоя. Почему Саньхуа нечего ответить? Только злоба кипит и пузырится, а брови сводятся к переносице. Почему бы ему просто не сдохнуть в ближайшей канаве? Откуда он понабрался столь внушающей силы? Просто ненормальный. Наверняка выжидает, когда его оставят одного.       А еще что мне сделать? Может его величество желает, чтобы его развязали? Или может его светлость желает, чтобы ему проложили красную ковровую дорожку к выходу из изолятора?       Саньхуа, которая привыкла бегать за своим любимейшим магистром его никогда не понять..       — Тебе на все плевать. Кроме этих твоих безумных идей и…       Она вдруг замерла, будто додумавшись наконец до чего-то, а после обернулась на белокурого, который внезапно затих.       — Ты ведь бегал к Роверу? — молчание с его стороны возвращало в радужку опасный оттенок амаранта, глядя в который Ровер днем, кажется, все же солгала, — Отвечай. Вы говорили о чем-то? Что она говорила?       — Ммм.. Не пойму, о чем ты.       — Все ты понимаешь, хватит паясничать.       — Паясничать!? Да чтоб я!       — Да, ты! Говори!       — Да, что ж тебе нужно, женщина..       — Прекращай. Этой ночью. Куда ты уходил?       — Ах, это.. — Он не смотрел на взбешенную собеседницу, но явственно ощущал ее остервенелость. Все ей расскажи и покажи. Как мамочка, которая устроила допрос своему сыну, когда он приперся пьяный домой после бурной ночки. Скар, приложив все свои усилия, чтоб не заржать, скукурузил максимально задумчивый вид, будто вспоминает. Будто не запомнил каждый вздох, ритм биения ее сердца, траекторию падения его крыши: она как на масле сначала поехала вбок, а потом упала в бездну. Сколько раз он уже сходил с ума? Скар не считал. Но имел бессовестность предположить, что столько же, сколько Ровер возвращалась в его жизнь. Да, точно… Это все Ровер.       Он не смог сдержать улыбку. Мышцы лица сами как-то растянулись в умиротворенной улыбке. Даже прикрыл глаза. Забылся. Вдохнул аромат рододендронов, и трагически крякнув, умер. Ровер хуже наркотика. Ровер самый страшный токсин. От нее гниют руки, мозги высыхают и стираются в порошок, но Скар отчего-то и не против.       Он пару раз сжал и разжал руки. Проверяя, на месте ли. Хотя что уж там. Рук у него не было. Ведь… Разве это человеческие руки?       Ему так жаль, что она боялась довериться ему, это ли не печально? Действительно. Санхуа, Магистрат Цзиньси, черт, да все в этом городишке близоруки. А у Ровер хорошее зрение. Она все видит. Правда, видимо не понимает, что она видит. Она была слепа все это время, она анализировала предметы на ощупь. Она трогала сложные фигуры, но теперь, обретя зрение, она не могла отличить квадрат от круга, не коснувшись их по очереди! Это не было бы проблемой, не бойся Ровер не то, что быть раненой Скаром. Что уж там.. Она боялась его сильно ранить. Она боялась. Боялась лишних прикосновений, поэтому в основном блокировала удары и первая никогда не атаковала. Это здесь на нее уже так повлияли. Думает, что на подсознательном уровне видит в Скаре угрозу, но на деле ей просто промыли мозги. Внушили свой менталитет и показали, что бороться — это не бесполезно. К счастью, Ровер не местная. Она даже не знает откуда она. Она сомневается. Чем больше у нее сомнений — тем больше у Скара шансов. Пока что шанс у Скара есть и он его терять явно не собирается.       Тяжело переучивать, да... Скар не любил этим заниматься. Он любил находить детишек в чахлых подворотнях, пока они еще не могут понять и проанализировать, что с ними произошло, что происходит и что будет происходить с ними в будущем. Лепить их по своему, вложив минимум трудов, так как будет изначально удобно ему. Но ведь из них и получается минимум. А когда речь заходит о Ровере, он набирается несвойственным себе терпением. Затихает в дебрях. Выжидает. Когда речь заходит о Ровере, он не может позволить себе отказаться от грязной работы. Не может отказать и себе в своей зависимости. Он готов ждать. Ему это даже в какой-то мере нравится. Ждать всю ночь, весь день… Он считал это своей личной обязанностью. Был готов потерпеть. Даже когда она выходила из себя (а она выходила это точно. Главном было, чтоб обратно потом зашла). Когда наматывала на губы, вытянутые уточкой, локон по кругу. Все ради укола. Всего лишь-то один укольчик. Не страшно, что уже вся рука в таких единственных. Всякий ее приход особенный. Главное не проколоться опять.       Поток мыслей остановился, когда тонкие ледышки, оставшиеся на шее захрустели, из-за того, что голову грубо толкнули вбок. Кажется, он ощутил, как льдинки частично впился в кожу. Ничего. Скоро растают.       — Ой, еб твою… — Голова закружилась на пару мгновений. Он наверное удивился, что она рискнула коснуться его. Не побоялась испачкаться? — Ха-ха, а не боишься, что я вполне себе мог откусить тебе эту руку?       — На вопрос отвечай. — Скар кашлянул и поморщился от холода в голосе мечницы. Не самая его приятная собеседница, на самом деле… Дело не только в грубости ее слов, дело в том, что никакой диалог с ней не складывался. Всякая беседа превращалась в допрос. Что же интересного можно донести человеку, если он не вникает в твою точку зрения? Ровер вот совсем другая. Она ловко меняла шкуру. Но использовала это со всей честностью… Она будто проникала под кожу. Глазки у нее были умные. Все видела. Поэтому ее суд самый честный. Поэтому на самом страшном суде откроется, что главным смыслом жизни была… Была..       Да. Нужно только вернуть ее.       — А я так-то и сейчас могу… — Она стала отмалчиваться. Настолько закипела, что готова разорвать на месте. но не хочет пасть до того, чтобы унижаться перед кем-то вроде него? Она его недооценивает. Или переоценивает? Но не его. И даже не себя. Кое кого другого. Кое кого повыше. — Хорошо-о. — Не дождался, ожидаемой реакции; Саньхуа так и не отряхнула руку брезгливо. Только поморщилась сильнее, вызвав уже у Скара самую что ни на есть ожидаемую реакцию. Он правда хотел нормально ответить, но не смог удержаться. Так что нахально прыснув ухмылку, подставил плечо. — Можешь вытереть.       Она проигнорировала его вопрос. Она еле держалась, чтобы не разорвать его прямо здесь и сейчас. Возможно стоило бы… Но Магистр, кажется, решила, что Скар будет полезнее живым. Скар не возражал. Он любезно шел на встречу. Был готов рассказать все, что знает. Потому что в действительности уже ничто не изменит хода событий. Он сам сюда вернулся и не торопился отсюда уходить. Вот я весь в вашей власти. Только вот после ночной прогулки заключенного стало ясно — ни один звукоподавляющий изолятор не заставит его молчать.       — Ладно-ладно! О Ровере хочешь знать? Мы не смогли поболтать. Когда я пришел, она уже сладко посапывала у себя в кроватке. Жаль, а я так хотел, чтобы она пожалела меня! Вы же целыми днями держите меня здесь, как тут не сойти с ума!?       По окончанию его тирады повисла тишина. Скар сбавил обороты и расслабил улыбку. Саньхуа же еще какое-то время рассматривала его. Вскоре она, явно недовольная ответом, фыркнула, поворачиваясь на каблуке в сторону двери. Скар не обиделся. Итак уже понял: что бы он не ответил, она все равно останется недовольной. А он и не против. Не потеря.       — Ты сбрендил задолго до этого.       — Да… Справедливо… — Задумчиво протянул мужчина, глядя в пол, после чего резко вскочил, тараторя уже в спину уходящей. — Кстати, я совсем забыл! Раз уж речь о Ровере зашла! Она зайдет ко мне как-нибудь? Ну там… Вместо тебя! Я ни на что не намекаю, не подумай, с тобой тоже приятно болтать, но по ней я, честно говоря, скучаю! Очень сильно!       В ответ он различил лишь смешавшееся с хлопком железной двери «заткнись».       Грубо.       Но зато задумку, спонтанно пришедшую в голову, удалось удачно осуществить. Все поняли, что Скар выйдет отсюда когда захочет. И Ровер он достанет даже из под земли. Без чьей либо помощи. Его возвращение сюда после ночной вылазки — намек на то, что все таки не стоит переходить дорогу Фракцидус. И судя по реакции произошедшей в следствии слияния реальности и мыслей — он добился своего.       А тем временем в связанных руках блестнула карта.       Саньхуа же, стуча каблуками по полу, скрипела зубами, от одного лишь заглушенного хохота, от которого хотелось вырвать уши с мясом. Чувствовала себя униженной. Глупой и неповоротливой. Ненавидела и мечтала убить. Он же мешает. Так почему бы просто не убить его? Как бы его опозорить также, как он позорит и пачкает других? Ей противно в нем все. Шрамы, которые он наверняка заслужил, уродские когти. Он всего лишь отброс. Пускай сдохнет и все его забудут! Нет, пускай все помнят этого позорника! Пускай все говорят об этом неудачнике, который только и мог строить замки в небе! Нет! Нет! От одного его упоминания Саньхуа плохо и мерзко! Чувствует себя грязной. Так ничего и не выяснила.. С чем она придет к Госпоже? Почему бы всем Фракцидус не исчезнуть? Эти крысы совершенно ничего не стоят. Боже, пускай он сдохнет! Ну почему она так и не смогла ничего из него вытянуть? Вопросов стало только больше! Боже, да почему он так громко смеется? Боже, пускай он перестанет мешать! Боже, пускай он заткнется! Почему он продолжает так громко ржать?       Скар сам по себе одна большая моральная травма. Потому что его оглушительный хохот иногда раздается даже тогда, когда он вовсе не смеется. Дело в том, что он любил свободу. Во всем. Слова, искусство, движение. Так что предпочитал свободные пространства, в которых есть эхо. Скара всегда преследовало эхо, в котором звучала угроза. В целом, ему было достаточно лишний раз улыбнуться, чтобы кто-то неподалеку уже забился в истерике. Взыскал известность. Хорош. Симпатичен. Шрамы украшают. Его самого Солярис-III носит как украшение. Маленькая гордость, которая принесет новую жизнь этой дряхлой планете. Не хватает одной… Детали…       Ладно, шуточки в сторону. Но кое-что, сказанное выше, было бы чем-то смешным, если бы не было чем-то столь грустным.       Ее не хватает.       Скар остался доволен последним часом. Он считал, что дорогуше Саньхуа есть, что сказать. Он не думал о том, что для нее это будет унижением. Как и для Госпожи магистра. Впрочем, чего мелочиться? Это самое настоящее унижение всей мэрии Цзиньджоу. Это послание наверняка дойдет до всех. Потому что посланием для Госпожи от телохранительницы будет молчание. А в мире, в котором все строится на звуке, молчание — ничтожность и немощность. Это отставание. Пауза в развитии. Это ничто и никак. Соответсвенно и не поражение? Но и не победа. Потому что это и неучастие.       Саньхуа хлопнула еще одной дверью и еле удержалась, чтобы не рухнуть на пол. Хотелось кричать и выть, хотелось вернуться и переломать ему все кости. Пальцы заледенели, руки сжались в кулаки.       Эта крыса посмела позариться на чужое достоинство. Ведь он вернулся просто чтобы ткнуть Саньхуа в дерьмо носом, как собаку.

＊＊＊

      Металлические кандалы порядком натирали, но сейчас ему было не до боли в руках. Внешние факторы никак не влияли на него, а люди за дверью никогда не смогли бы достучаться. Даже если бы они попытались взорвать дверь. Эксплозия — не резон для отвлечения. Огорчало лишь то, что большой взрыв никак не происходит. Ну вообщем это нестрашно. Скар даже темноты не боялся. У него развилась никталопия. Он теперь видел в темноте. Он приспособился ко всему тому, что сопровождает его по жизни. Он не боялся смерти, и не искал путей от нее. Он адаптировался, но не любил. Не терял сознание при виде крови, странная слабость не брала его, когда он видел разодранную тушу. Будь то растерзанная лань или разорванный в клочья человек. Ему это даже нравилось. Он даже понимал и смеялся с аморальных шуток. Да и не только с шуток он смеялся и не только от убийств был способен получить удовольствие. Хотя фотографировать на память ворон на кладбище вроде как плохая примета, он в них не верил. Это все предрассудки старого мира. Это все исправимо. Скар не отчаивается. Маленькими шажками к большой победе.       — Ах, малышка Ровер, ты сейчас прямо как ребенок, ха-ха! Любой сказкой можно произвести на тебя впечатление, я чувствую это. Еще не все потеряно… Нужно лишь пораскинуть мозгами и понять, какую же сказку тебе рассказать...       Он знает с кем хочет разделить триумф. Ее настоящее имя время от времени раздается в стенах этого изолятора. Но пока он не будет упоминать это имя при ней. Не поймет к кому он обращается... Ничего. Он будет терпелив. Пока он будет подыгрывать и разговаривать на понятном для нее языке, пока она не вспомнит тот, на котором мыслит. Пока не отличит себя от них.       Он, лихорадочно тряся ногой и уже изнывая от нетерпения, остановился, когда наконец ощутил свободу в руках.       — А впрочем… Я уже определился.       Металл треснул под действием кислоты ядовитых цветов. Без маленькой помощи Фло-Фло обойтись все же не получилось.       Местный кошмар и ужас выпрямился и запрокинул голову, разминая спину.

＊＊＊

             Чистый, острый серп месяца вышел на льняное полотно, сквозь которое слабо просвечивали звезды. Поджидает. Прячется. Пальцы сжимают рукоятку катаны. Она не пригодится. Не сейчас. Ровер вообще не хочет пользоваться этим изящно-изощеренным куском метала. Ладони потеют. Сердце колотится так, как птица беспомощно трепыхается в нефти. Катана скользит в мокрых ладонях. Жмется спиной к холодной стене. Не сводит тревожного взгляда с зеркала, в котором тускло блестел подоконник и дикий простор во владении месяца.       Сколько она уже так стоит? Она потеряла счет времени. Бездельничала весь день, чуть ли не на стену лезла от нетерпения. Знала, что он придет. Весь день проходила в этой мыслью. Он вернется. Только когда? Теперь эта иррациональная уверенность наконец стала ее покидать. Она вглядывалась в море кроны листвы темных деревьев, словно выискивала острый плавник в волнах веток. Перевела взгляд с отражения на настоящее окно. Отодвинула тяжелую занавесь и даже растерялась.       Где же ты..       В самые тревожные моменты все решения принятые ранее кажутся ошибочными. Но дело в том, что как раз таки в моменты треволнения люди и совершают ошибки. А человеческая жизнь это сплошная трепка нервов. Люди постоянно ошибаются. Еще и корят потом себя за это. А потом, чтобы закрепить бесконечность круговорота ошибок в природе, ошибаются вновь.       Теперь каждый сучок походил на спинной плавник.       Ты не знаешь откуда ждать опасности. И ждать ли ее вообще? Поэтому накручиваешь себя, как локон не бигуди. Хорошей пряди не выйдет, Ровер.       Человечество обречено. Это факт. Все это осознают, просто никто не хочет этого принимать. Никто не хочет умирать. Люди бегут от этих мыслей. Ведь жизнь в ожидании конца - не жизнь. Театр, в котором ждешь конца спектакля - плохой театр.       Но в этом заключается их главная ошибка. В смерти жизнь. Дело в том, что в человеке заложена эта мания к смерти. Самоистязание. Саморазрушение. Исчезновение человечества - не более, чем массовое самоубийство. Это все одна большая глупость и ошибка. Хотя, впрочем... Что им ещё остаётся? Они были рождены простыми белыми овечками.       — нет.       Все умрут. Даже твоя Янка. Ровер.       — в таком случае я тоже умру.       О нет. Нет-нет, милая. Ты не такая как они. Ты не рождена для того, чтобы умереть.       Сама не заметила как стала мысленно разговаривать с Ним. Никогда так не делала. Даже с Янкой. Могла бы это быть скука? Тоска? Нет. Чистое ребяческое любопытство. Тяга исследовать. Ровер это было присуще. Она думала о том, как будет фырчать на каждое его слово. Хмурить брови и поджимать губы. Потому что Скар по идее чужак.       У нее ко всем было множество вопросов. Но ни с кем она так не говорила. К той же Янке был только один вопрос: «ты не врешь?»       По хорошему, будет честно признать, что этот вопрос она хотела бы задать каждому встречному и поперечному. Но не задавала. Как и Скару. Головой понимала, что бессмысленно задавать этот вопрос человеку вроде него. Но скользкая интуиция правда что-то шептала. Ровер не могла различить. Или не хотела. Боялась. Ограждала себя от этого. Пока это было в ее голове, она была в безопасности. Это было затишье перед бурей.       Она никогда в жизни не представляла, свои диалоги с кем либо другим. Только с ним. Потому что получить ответ от него было интересно. Ей неинтересны нотации. Она хочет сказок. В глубине души Ровер мечтала о сказках и колыбельных. Мечтала быть своей в них. Мечтала быть своей. Для кого-нибудь.       Она опиралась на интуицию и скромные знания натуры Скара. Представляла, как он отвечает, усмехается, но ничего толкового не отвечает. Это был предел нормальности. Дорога. Асфальтированная и ровная. По ней удобно идти. Но цветы на ней не росли и не будут расти.       Ровер полевой цветочек, пробивающийся сквозь асфальт.       — для чего же я рождена?       Все эти люди, их мысли, комментарии. Ты бесконечно одинока в круговороте их мнений. Ты идеальный собеседник. Но для них ты идеальный слушатель. Ровер, не замолкай. Человеческая жизнь в социуме это рамки. Это верх, низ, право и лево. Это ни шагу левее, чем установленное кем-то лево. Люди не знают, что делать в космосе, потому что боятся невесомости. Боятся не ощутить дна под ногами. Боятся захлебнуться. Не знают, что от дна можно оттолкнуться. Поэтому они поголовно тонут, уплывая от акул.       — для чего я была рождена?       Реальность может расколоться от любого ответа, но чтобы фокус удался, ответ этот должен обязательно быть Ложью.       Очевидно логичный ответ с его стороны ей в голову так и не пришел. Она и спустя пару часов, пару дней, недель, наверное, не смогла бы самостоятельно ответить на этот вопрос. Так что и выдуманный ею же Скар не знал ответ на этот вопрос.       — Я не об этом спросила. Для чего… — Ни один человек не сможет ответить, зачем он был рожден. Каков смысл его жизни. Поэтому не переживай. Это нормально. Даже я не знаю, зачем я родился, представляешь? Ты можешь сказать, что я появился, чтобы нести хаос, но на деле ты в этом неуверенна. И я тоже. Просто тебе проще предположить, потому что тебе нестрашно ненароком соврать. Ведь моя жизнь - не твоя. Как бы близки мы не были, мы лишь можем быть связаны целью, задуманной нами самими. Но с какой идеей каждого из нас задумал Всевышний, мы вряд ли узнаем.       Поразительно, насколько глубоко дно чертогов человеческого сознания. Даже если сам он по себе глуп, самый простой вопрос с некой укоризной и каплей интриги может ввести в ступор, и, не побоюсь этого слова, даже погрузить в мысленную кому.       Что же может быть более интригующим, чем тайна смысла жизни? Все хотят узнать ответ на этот вопрос. Но если ты сейчас скажешь какое-нибудь слово, отдаленно напоминающее правильный ответ, на сию загадку, наверняка найдутся те, кто будут не согласны с тобой. Даже если объяснишь свою точку зрения. Даже если объективно будешь права. Люди, даже те, что никак не связаны между собой — грани. Кто-то блестит, на кого-то свет не попадает вообще, кто-то отражает… Кто-то в тесте отметит карьеру. Кто-то — любовь. А кто-то вообще не сможет ответить. Последние просто могут стать удачным экспериментом в умелых коготочках.       И это не все.       Дно даже не близко, Ровер.       Катана выпала из рук, но она даже не дрогнула, когда металл грохнулся на пол. Она только пошатывалась, недоумевающе хмурясь. Состояние, в которое ее завел странный диомонолог, напоминало подвешеность. В голову прокралась шаловливая и неприятная отчего-то мысль:       А я должно быть сплю...       Месяц проследил за ее взглядом, но ничего не увидел. Однако что-то не сходилось. Ровер сразу прониклась мыслью о том, что спешить некуда, ее гроб — дерево в лесу, ор лелеет гнезда, а на некоторые вопросы нормально не иметь ответа.       Но это не ее мысль.       В таком состоянии вряд ли можно услышать как отворяется окно в комнате. Лунный свет, ослепляющий, словно кто-то отодвинул шторку. Лишь когда пришло осознание того, что ответы выдуманного собеседника, кажется, действительно стали открывать для нее что-то новое, она смутилась. Нахмурилась и сжалась вся. Она даже не заметила как расслабилась, отвлеклась. Она даже не поняла, когда он успел прийти.       По-настоящему.