Часть 24

      Новогодний вечер всё того же, 1999, года. В полдень всю страну потрясло обращение Ельцина о досрочной отставке, а сейчас многие, кто находятся в близких к полночи часовых поясах, готовят салаты и накрывают на столы. Одна из немногих семей, кто не вовлечён во всё это, — Ганджи. Все трое проспали более 12 часов после того, как вернулись в загородный дом на окраине Москвы глубокой ночью. София не отпустила мужа обратно одного, а он, в свою очередь, не смог оставить сына, как когда-то оставили его самого. В целом, их семья держится на проблемах детства и доверия. Но и среди темноты есть просветы. Спустя эти полгода Соня стала позволять Дмитрию касаться себя, целовать в щёку, а разговоры перестали ограничиваться только жизнью Данилы и немногочисленным общим бытом. Мальчик готов прыгать от радости, когда видит объятия родителей ночью на заднем дворе или утром на кухне. За 6 лет он почти не видел этого, не понимал, что не так, и нередко мог винить себя. Когда его мать узнала об этом, она смогла найти в себе силы менять ситуацию и своё отношение к окружающему миру. Счастье ребёнка для неё стало главным.

~~~

      По деревянному полу проходит одна босая пара ног, оставляя за собой тихий шорох. После секундной тишины раздается стук в дверь. — Открыто, — шёпотом отвечает Дима, отрывая лицо от подушки. Красные глаза, пересохшие без воды горло и губы и почти заживший шрам на щеке — всё это собралось воедино на его лице. — Уже семь. На кладбище поедешь? — спросила девушка, подходя к окну. Открыла его и взглянула на пустую пачку сигарет на широком изголовье кровати. Окурки лежали в пепельнице на полу, от них всё ещё тонкими струйками шёл дым. — Ты спал вообще? — с упрёком произнесла бывшая Янцевич. — 3 часа. Семь минут назад проснулся. — Спать в офисе останешься, я тебя тащить сюда не буду. — Останусь. Даня спит? — Ужинает. Ты идёшь? — Иду, — перевернулся на спину. Соня кивнула и вышла из спальни мужа, оставив его наедине с холодом и дымом.       Свет во всём доме горел лишь с кухни, где сидел мальчик 6 лет с волосами чуть выше плеч. Чаще всего он носит хвостик, собранный мамой, но сейчас волосы произвольно падают на руку, которая служит опорой для его головы. — Мам, а мы поедем к бабушке и дедушке? — зазвучал его тихий голос. — Конечно. И к дедушке Игорю поедем. Может быть, даже завтра, — улыбнулась и поцеловала сына в макушку. — Хорошо, — помедлив, ответил он, начиная водить ложкой по тарелке с традиционным новогодним салатом. — Ты чего такой грустный? — Я Вике не успел подарок сделать, ничего не получилось. — А что у тебя там? Может, помогу. — Папа показал, как розочки делать из бумаги цветной, но у меня не получается. — Доедай и неси сюда бумагу, сделаем, — улыбнулась, — Я тоже умею их делать. — Спасибо. Данила обнял мать. С лестницы послышались тяжёлые шаги тридцатилетнего мужчины с короткими волосами и сединой на половину головы. С лета её стало гораздо больше, если смотреть с правого профиля, может показаться, что он полностью белый. В комнату прошёл Дмитрий в тёмно-синих брюках и чёрной, любимой, рубашке. Взъерошил волосы сына, снова мучавшего салат, и, с лёгкой улыбкой, подошёл к Софии. Она смотрела в окно на тусклые звёзды и убывающую луну. — Серёжа с Таней вас ждут к 9, встретят у офиса. Адрес тот же. Деньги на такси оставлю в кармане твоей куртки, теплый шарф есть в моем шкафу, посмотришь, — коснулся своими холодными губами горячей щеки девушки и оставил лёгкий след, — Я к 10 постараюсь приехать, пить не буду, обещаю. — Твой алкоголизм меня не пугает. Ноги не отморозь. — Постараюсь. Прости, что снова сваливаю, — прошептал, находясь безумно близко к её уху, словно желая поцеловать и его. — Он хотя бы не уведёт тебя из семьи. — Сонь… — Езжай уже, — раздражённо ответила Соня, скинув со своей талии холодные руки.       Через пару минут зазвучал рёв двигателя. Тот самый автомобиль, в котором похищенную Янцевич доставили домой, в котором они связали жизнь друг с другом, в котором они попрощались с родиной. Чёрные кожаные сидения всё ещё помнят тот день и запах цветочных духов девушки. — Мам, за что ты так с папой? — прервал тяжёлую тишину мальчик. — Понимаешь, Дань, он сделал мне очень больно много раз. — Что он сделал? — Он… Представь, что Вика нашла себе нового лучшего друга, играла только с ним и очень долго скрывала это от тебя. Что бы ты чувствовал? — Мне было бы обидно очень. — Вот и мне обидно. Только вот ещё папа сделал это тогда, когда очень был мне нужен. — И ты не можешь его простить? — Нет. Он не сдержал единственное обещание, которое давал. Я стараюсь не делать ему больно в ответ, но получается с трудом, — подошла к столу и села напротив сына, — Дань, пожалуйста, пообещай мне, что не будешь на него злиться, по крайней мере, пока не вырастешь и не узнаешь всё. Он безумно любит тебя, но то, что он сделал, не должно караться тобой же. Договорились? — Хорошо, — подошёл к матери и обнял её.

~~~

      В непроглядной темноте, по усыпанной снегом дороге, едет жёлтая Волга и с трудом сметает с лобового стекла огромные хлопья. Таксист оказался молчаливым, поэтому всю дорогу звучала лишь музыка с «Радио 101». Данила пытался разглядеть хоть что-то через запотевшее окно, иногда поглядывая на букетик бумажных розочек в своих руках. Он ещё не до конца понимал, что такое любовь и влюбленность, но был уверен, что к Виктории Кошаташян у него именно такие чувства. Девочка на год старше всегда безумно рада встрече, с удовольствием играет и слушает интересные факты о рыбах и звёздах, которые сильно привлекают мальчика. Он же, в свою очередь, защищает Вику от «плохих» ребят, пытающихся обидеть её, всегда ходит с ней туда, куда только может завести их детская жажда приключений. Каждую весну и лето они проводили на заднем дворе дома Ганджей, росли вместе с самых пелёнок.       Позади показался яркий свет, послышался сигнал автомобиля. Такси обогнали и попросили остановиться у обочины. Из машины вышел мужчина в чёрном зимнем пальто и кожаных перчатках. — Прости, брат, я заберу у тебя клиентов. Держи, — протянул несколько бумажек водителю и улыбнулся. Даня сразу же выбрался с задних сидений и подбежал к отцу. Второй в это время открыл вторую дверь и подал руку Софии, пытаясь увидеть её глаза, которая она старательно прятала. — Дань, садись в машину, сейчас поедем. Как только за девушкой закрылась дверь, такси умчалось прочь. — Слегка не успел, вы раньше уехали, — легонько коснулся уголка губ супруги своими и улыбнулся. Прижал её к себе, смотря прямо в карие, почти чёрные из-за темноты, глаза. Они не отражали ничего, были хрустальными и глубокими. — Прости меня, пожалуйста, Сонь, за всё. Даже за то, на что не держишь обиды. За жизнь, на которую я тебя обрёк 7 лет назад, за измены и рукоприкладство. — Ногами тоже бил, больнее было, — равнодушно ответила Соня, скрывая боль от воспоминаний, пронзающую сердце. — Прости. Я сам себя ненавижу за это, перед глазами всегда твои шрамы и синяки. Прости хоть немного, если сможешь. — Не смогу. Буду лишь забывать, но потом снова возвращаясь и рыдая от боли. Ты как был бандитом и садистом, так им и остался, ничто тебя не поменяет. Мне надо было послушать отца в тот раз, впервые он был по-настоящему прав, но уже поздно, — посмотрела в его глаза в ответ, — Ты Торт. Был им всегда и останешься до конца жизни. Отвратительное гниющее мясо. — Если захочешь убить — в бардачке всегда есть ствол, в моем кабинете тоже, — произнёс без доли юмора и горечи, ведь уже мечтал об этом. — Ты будешь жить, пока тебя не сожрёт твоя же совесть. Пока твой сын не узнает правду о том, какая ты мразь и сколько крови на твоих руках.       Тишина. Узнает Данила — рухнет всё. Все стены, окружающие прошлую жизнь, развалятся, покажут кровь, трупы и грязь главы московской мафии, от которой он пытался убежать. — Ну поехали уже, нас ведь ждут, — крикнул мальчик, выглядывая из окна авто.