I. Мёртвая голова

      — Придурки, — камень, который попался под ноги на лесной тропинке, полетел куда-то в кусты. Амели Осборн пару раз постучала рукой по фонарю, когда он предательски заморгал и погас на несколько секунд. Девушка вздохнула и направила тусклый свет сначала влево, затем вправо, при этом не забыв мысленно помолиться, чтобы на неё никто не выпрыгнул из чащи. Хоть она и любила леса, темноту и холод, одной оказаться посреди скрипучих деревьев крайне не хотелось, тем более сейчас, когда густой туман начинал окутывать Вудсборо, а вдали редко ухали совы. Совы вообще каждый раз заставляли девушку ругаться себе под нос и проклинать их за то, что однажды каким-то образом они умудрились поселиться близ их дома на Мёрдер Стрит и теперь никак оттуда не улетали, ловили полевых мышей и иногда со всей дури врезались в стёкла, заставляя всю семью отмывать окна от крови или просыпаться, включать свет на веранде заднего двора и идти проверять, не сошла ли с ума бедная пернатая от такого сильного удара.       Амели передёрнуло. В этом году сентябрь выдался крайне холодным. Уже в конце августа на Вудсборо обрушились проливные дожди, а в старые деревянные окна двухэтажного дома задувал ветер, от чего в комнатах было невыносимо холодно, и Амели то и дело куталась либо в пуховое одеяло, либо в кофты из флиса, которые тётя Клаудия покупала в отпуск на горнолыжный курорт лет так десять назад. До выхода из леса оставалось минут пятнадцать, и Амели прокляла себя за то, что согласилась на поход с друзьями в это место. Она не любила свой дом, но сейчас ей хотелось только туда, выпить невкусного тётушкиного чая из Китая, который торкал хуже, чем небодяженный косяк Аарона, закинуть в себя парочку бутербродов и улечься спать.       Игра в "Бункер" приобрела новый смысл, когда Оливер, парень с пирсингом на переносице и безумными идеями в голове, вспомнил о существовании заброшенного бункера глубоко в лесу. На самом деле, настоящим бункером это было сложно назвать, скорее это был просто подвал с тяжёлой дверью, в котором не было ничего, кроме разукрашенных бетонных стен и одной скамейки. Даже размер помещения казался абсурдным — кто додумается переживать ядерную войну, которую начали злые русские, в комнатке три на три метра? В любом случае, компании подростков это не мешало использовать загадочную подземную постройку как локацию, способную скрасить ужасно скучные будни в маленьком Вудсборо.       Амели выгнали из игры первой. Видите ли, участникам игры не понравился персонаж с туберкулёзом, а девушка играла в игру впервые, и до неё не сразу дошло, что некоторые моменты можно утаивать до последнего. Поэтому, по правилам изгнания, провозглашёнными Оливером в тот вечер, девушка отправилась скитаться по лесу, как если бы игра стала реальностью. На самом деле, она должна была бродить вокруг или сидеть у двери, пока раунд не закончится, но идея мёрзнуть в сыром лесу около часа показалась ей абсурдной, поэтому она решила рискнуть и потратить полчаса на дорогу домой, а идея напугать друзей своей пакостью — исчезновением без предупреждения — иной раз заставляла сдерживать смешки, которые то и дело вылетали из горла, когда девушка представляла, как Оли, Аарон, Эдит и остальные светят фонарём в каждый куст, кричат на весь лес её имя, разрывают телефон и паникуют, пока Амели на самом деле уже нежится в своей кровати, смотрит смешные видео в интернете и периодически смахивает навязчивые уведомления о сообщениях и звонках. А Оливер так точно выломает двери в её дом, в истерике накинется на Клаудию и будет вымаливать у неё прощения за то, что не сберёг. А когда увидит Амели с красными глазами от припадка смеха, упадёт в обморок, и придётся откачивать уже его. Всё это было слишком смешно для девушки, правда, теперь ей нужно было сильнее сжимать почти неработающий фонарь и быть готовой нанести удар в любой момент. К тому же левая рука сжимала телефон в кармане куртки, просто для перестраховки, чтобы в любой момент можно было нажать кнопку вызова и связаться с "911". Конечно, девушка понимала, что в момент критической ситуации она, скорее всего, просто встанет столбом, не сможет ни пошевелиться, ни закричать, ни продумать план действий.       Такое состояние настигло её лишь однажды, когда она стала свидетелем сердечного приступа бабули. Тогда, в её добрые десять лет, она должна была вызвать врачей, родителей, да кого угодно, но вместо этого она просто стояла, смотрела на тело и, казалось, даже не моргала. Родители застали её только спустя несколько часов, когда она уже успела сходить под себя, обмякнуть и разучиться говорить . Семья Осборн переживала за будущую дееспособность Амели, ведь та отказывалась двигаться несколько дней, не ела, не пила и не говорила. Лишь спустя время девочка вернулась в прежнее состояние, а свою "заморозку" она, казалось, даже не помнила. Все двигательные и опорные функции восстановились, когда ушло раздражающее покалывание в конечностях, на которое жаловалась девочка. Врачи объяснили это сильным шоком, порекомендовали Амели остаться дома в день похорон и больше никогда не вспоминать этот день, а ещё дали визитку детского психолога, которого ей приходилось посещать вплоть до двенадцати лет. Осборн могла бы поспорить с эффективностью тех посещений, ведь свои особенности она стала понимать самостоятельно к пятнадцати годам, когда начала слишком активно использовать интернет и вычитала про самоанализ. Только тогда она узнала о том, что на самом деле с ней происходило и почему её подруги иногда странно поглядывали на неё, когда она рассказывала о своих мыслях, почему мало знакомые люди спрашивали, в порядке ли она, когда она в силу обстоятельств предпочитала надевать кофты с длинными рукавами и спортивные шорты ниже колен на прогулки по пляжам. Хотя она никогда не имела ничего против другой одежды и всегда мечтала выйти в чём-то более открытом и женственном.       Эдит Гласс стала единственной, кто понимающе мотал головой и дружески хлопал по плечу, когда речь заходила о чём-то более серьёзном, чем неуд по математике.       От воспоминаний девушку отвлёк то ли замогильный хрип, то ли хруст сосновой ветки где-то вдали. Лес всегда разговаривал, но именно сейчас хотелось, чтобы он заткнул свою еловую пасть и не играл на и без того расшатанных нервах Амели, которая тут же направила фонарь в левую сторону и бешено уставилась на едва ли освещённые стволы деревьев. Она вмиг забыла, как дышать, а руки охватила такая дрожь, что винтики, патроны и пружинки внутри фонаря задребезжали, и этот несчастный аппарат заморгал в разы сильнее, убавлял яркость либо вовсе погружал Осборн в кромешную тьму, отчего на загривке вставали волосы дыбом, а на лице выступал холодный пот. Всё время ей казалось, что кто-то пялится на неё из этой темноты, будто это существо подбирается к ней по редким теням от листьев кустов и деревьев, готово вцепиться мёртвой хваткой ей в лодыжки, повалить на землю и утащить в своё адское логово, как мешок с навозом, разорвать её на куски, а затем из её плоти взрастить колонии грибов, из которых оно позже будет готовить вегетарианские блюда, бефстроганов или крем-супы. Да, иногда Амели слишком много думала, а от мыслей своих пугалась ещё больше.       Она ещё пару секунд смотрела через деревья, отслеживала луч тусклого фонаря и не видела больше ничего. Всё-таки опять глупые совы. Девушка опустила фонарь и глубоко вздохнула. Всё равно в воздухе ощущалась какая-то гнетущая энергия, которая словно смыкала свои руки на горле и лишала возможности дышать и адекватно мыслить. Амели отмахнулась от этих ощущений, предположив, что она себя так дурно чувствует из-за того, что, во-первых, не выспалась, во-вторых, даже самому пришибленному человеку было бы страшно в час ночи в лесу. Она в последний раз повернула голову, чтобы узнать, не вылетел ли из игры кто-то из её друзей, и в очередной раз убедившись, что остальные всё ещё продолжают свои споры о том, от кого будет больше пользы (хотя пользы от них не было вообще), развернулась и направилась прочь из леса. Она полностью выключила сломанный фонарик и осветила себе дорогу вспышкой телефона. Всё равно от этого дурацкого набалдашника смысла не было с самого начала, только намучилась. Так лучше.       Лучше было даже понятия не иметь, что в этот момент её золотистые длинные волосы, трясущиеся руки и вид загнанного в угол животного оказались замеченными глазами, что долгое время прятались под белоснежной маской безумца с широко открытым ртом, вытянутым в немом истошном крике.       В одной руке он крепко сжимал острый охотничий нож. Его костяшки, скрытые чёрными перчатками, побелели от того, с какой силой он обхватывал рукоять, как сдерживал себя, лишь бы не издать лишнего звука и не выдать своё присутствие. Как всё не вовремя. Он опустил голову и взглянул вбок. Под его ногами лежало тело с обнажённым торсом, босое и в одних штанах. Это был мужчина лет тридцати пяти, пару дней назад он без вести пропал, никто из родственников не забил тревогу, видимо, думали, что он опять ушёл в путешествие за дозой и слегка задержался. В этой истории Крику было жаль только девятнадцатилетнюю возлюбленную уже мёртвого наркомана, что расклеивала по городу самодельные листовки о пропаже и вздрагивала от каждого звонка или стука в дверь. От него были одни проблемы. Даже после своей смерти он практически заставил умереть невинную душу. Повезло, что она была достаточно глупа, чтобы перепутать источники звуков, и эта скверная сцена осталась у неё за спиной. Убийца развернулся к телу, размахнулся ногой и ударил труп куда-то в районе груди, из-за чего он издал глухой выдох. Последний в своей жизни. Пока его малолетняя девчонка тряслась за его жизнь, он, сидя в подвале с мыслями о том, что за ним пришли, чтобы выбить долги, выдал не только её, но и маму с папой, а потом и бабушку с дедушкой, каждого своего друга и барыгу. Та ещё крыса.       Крик присел на корточки перед своей жертвой, рукой схватил его за сальные волосы и взглянул в навсегда застывшие в ужасе глаза. Он скользнул глазами по шее, груди и животу. Губы убийцы растянулись в улыбке от великолепия собственного творения. Множество глубоких ран от охотничьего ножа сливались в одну единую картину, что напоминала узор мёртвой головы на спине бражников.       — Ты не волнуйся. Я помогу тебе вознестись, — прозвучал мужской голос под маской, после чего убийца приподнял своё второе лицо, поднёс к губам указательный и средний пальцы, а затем прикоснулся ими ко лбу убитого. — Requiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis. Requiescant in pace. Amen, — прошептал он.       Резким движением Крик развернул жертву на живот, коленом впечатался в спину, положил на тело нож, слегка наклоняя голову и прищуриваясь, с дотошной точностью высчитывал правильный угол, что-то шептал себе под нос, как будто повторял сложную математическую формулу, которая помогла бы ему сделать всё идеально. Красиво. Второй рукой он как следует оттянул кожу в районе лопаток, а после резко и без промедлений вогнал лезвие по самую рукоять — сначала у плеч, а затем повёл лезвие вниз вдоль позвоночника. Он резал по контуру с хирургической точностью, всё глубже заходя под эпидермис, позволял оставшейся крови жертвы пачкать одежду Крика. В свежевании он был экспертом. Он подумал, что в следующий раз он захватит с собой плеер и наушники, чтобы этот процесс сопровождался какой-нибудь душераздирающей классической композицией. Эта мысль довела убийцу до искреннего смеха, и он, покачав головой в знак одобрения своей гениальности, продолжил свежевать ещё быстрее, уже проигрывая в голове работы Моцарта, тихонько подпевая им. Он резал дальше — вбок, к рёбрам, расширяя "размах", затем вверх, снова к плечам.       Кожа отходила пластами, оголяла кроваво-красные мышцы, где-то уже проглядывались белёсые кости. Иногда убийце приходилось слегка отклоняться назад, чтобы сравнить, посмотреть, получается ли у него симметричный обрез; и если симметрии не выходило, то он подрезал края, отбрасывал лишнюю кожу куда-то в сторону и снова оценивал. Когда со свежеванием было покончено, Крик откинул голову и посмотрел в небо. Он тяжело выдохнул и пар от его горячего дыхания улетел вверх, растворился во тьме. Ещё секунду убийца вглядывался в небо, о чём-то задумался, но сам не понял, что за мысль его посетила и куда она пропала. Что-то вроде: "Пеплом рассыпешься. Мы не сможем помочь, ты одинок". Плевать. Он перевёл взгляд на своё творение: два массивных лоскута кожи, свисающих по бокам, с трудом напоминали обрубленные крылья падшего ангела. Но это ещё не конец. Дело не доведено до конца.       Крик приступил к следующему этапу, уже готовый лишиться всех сил и терпения. Убийца перекатил тело на бок, положение выдалось крайне неестественным, скрюченным и заломанным, но так даже удобнее. В его поясной сумке всегда находился моток плотной бечёвки, с помощью которой он и планировал создать самую лучшую инсталляцию в истории. Он крепко обмотал верёвками кисти и запястья жертвы, складывая их в молитвенный жест. Повёл бечёвку крест-накрест и примотал руки так, что теперь они плотно застыли на одном месте. Плетение так сильно пережало кожу, что почти сразу же стали проглядываться кровоподтёки. Над срезанной со спины кожей он думал несколько секунд. Как поднять их вверх? Зафиксировать ветками, будто экзоскелет? Жаль, он не захватил с собой гвозди и молоток, чтобы прибить кожу к дереву, а не мучиться и изворачиваться из-за банального непонимания "инженерных" основ.       Но в одну секунду его осенило. Верёвки — идеальный инструмент. От рук Крик перевёл бечёвку за спину, обмотал "крылья" у основания и зафиксировал крепким узлом. Ножом сделал ещё два надреза — по одному на обоих лоскутах, через которые продел верёвку и зафиксировал её ещё несколькими узлами, а остатки мотка раскидал по траве и оценил, сколько осталось. И этого количества было достаточно для самого главного.       Крик взвалил труп себе на плечо. У него слегка подкосились ноги. Всё-таки тащить этого придурка в лес за волосы было проще и забавнее. Теперь у него будет болеть спина минимум неделю. Убийца вынес жертву на тропу и сбросил с плеча, чуть не свернув ему шею. Они были на том месте, где стояла та девчонка, которая тыкала своим жалким фонариком в кусты в надежде остаться в безопасности. Крик зубами втянул воздух, эмаль слегка засаднила, но ему даже понравилось, как от этого противного чувства пробежались мурашки по рукам. Как жаль, что девчонка его не заметила! Он хотел бы увидеть её реакцию, поиграть в кошки-мышки, поймать, слегка поиздеваться и отпустить. Или не отпускать и убить? А она грешна?       Крик схватил бечёвку, слегка подпрыгнул, брякнул карабином, цепью и ножнами, перекинул другой конец верёвки через толстую ветвь дуба, что нависала над тропой, со всей силы потянул этот самодельный механизм, чтобы поднять тело ввысь. У него получилось, правда, не сразу: сначала этот канат проскользнул в его ладонях, и тело плюхнулось вниз, отчего левое колено вывихнулось и начало смотреть в обратную сторону. Второй и третий разы заканчивались примерно так же — либо тело падало раньше, чем убийца затянет узел на стволе дерева, либо даже не поднималось с земли, из-за чего Крик терял равновесие и чуть ли не плюхался на пятую точку. Да, маньяк из него никудышный. Но главное, что биологических следов он не оставил, ни крови, ни волос, ничего, всё выполнил чисто и без нареканий. Даже лишние куски кожи он решил подобрать и аккуратно сложить сбоку трупа на тропе, чтобы полицейским было проще.       Через пятнадцать минут чертыханий и пыхтений над лесной тропой, в конечном итоге полностью поменяв своё положение и приведя все мышцы в истощённое состояние, путём опоры ног о твёрдую кору и слишком медленного поднятия трупа вверх, человек с ужасающей маской на лице сделал то, что раньше считал невозможным: возвысил Первого. Он очистил его и сделал ангелом, что ненадолго застрял на этой бренной земле, а сейчас стремился ввысь, чтобы позабыть о всех грехах, что сотворил за всю свою недолгую смертную жизнь.       Убийца шумно выдохнул и дёрнул головой. Опять проклятые тики. Наконец-то люди увидят его творение, наконец-то он стал ближе к прекрасному. Он любовался результатом своей работы до тех пор, пока не услышал звонкий смех где-то вдалеке, который вернул его на час назад, когда он увидел на этой самой тропе белокурые волосы той девчонки. Он уходил во тьму, но её светлый, практически святой вид ослеплял его, заставлял думать, размышлять и дёргать головой. Он обязательно найдёт её, ведь появление её светлого образа было истинным знаком, что он делает всё правильно. Найдёт, и она станет для него настоящим, живым ангелом, который будет только его.       Охота началась.