II. Дело десятилетия

      Пока Эдит со слезами на глазах и с трясущимися руками блевала в кусты, а Оливер сидел на тропинке, схватившись за голову, и орал Аарону не вызывать копов, последний уже дозвонился до службы спасения и пытался успокоить друзей, которые от вида повешенного на дерево трупа впали в состояние первобытного ужаса. Скорее всего это будет самая серьёзная их травма за всю жизнь.       Аарон не знал, как ему быть, ведь Эдит никогда не умела успокаиваться и сохранять здравый рассудок, а Оли в тот день выкурил свой первый косяк сативы, которая так ударила ему в голову, что всё, что его беспокоило на тот момент: это его красные глаза, вероятность того, что его посадят в обезьянник за это и обвинят в убийстве, и самое главное — пропавшая Амели, которая не отвечала на звонки и не заходила в сеть уже около часа. Оли не знал, стала ли она жертвой или же снова решила забить на всё и завалиться спать, совершенно наплевав на беспокойства друзей.       — Чё думаешь, Оли? Может, это кукла из папье-маше? — Аарон скривился, как горгулья и сам поразился бреду, который только что вырвался из его рта.       — Не знаю, чувак, но это реально что-то слепленное из трупочины. Посмотри на эти лужи крови под ним. Да от него воняет дерьмом и мочой! Надо было дома оставаться, говорила мне мама!       — Аарон, идиот, мы буквально видели, как сова сожрала его глаз, что за бред ты несёшь!? — взревела Эдит и схватилась за рот, снова бросилась в кусты и выблевала уже почти всё содержимое своего желудка.       Парень прикрыл глаза и шумно втянул носом воздух. Сейчас его бесило всё вокруг, в особенности его друзья, которые накидывали дерьма в и без того огромную кучу. Он сжал кулаки и подлетел к Эдит, крепко схватил её за плечи и развернул к себе, а она только и успела, что вытереть рукавом рот и уставиться в красные глаза Аарона.       — Эдит, мать твою, ты-то хоть можешь отдавать отчёт своим действиям? Посмотри на него, — парень кивком указал на друга за спиной, который был весь в слезах и соплях, — типу явно не до всего этого дерьма, у него бледный! Он вообще не соображает, понимаешь? Скажи, что это сраная кукла, и он тебе поверит. Он не в себе, меня он не слушает, смотрит на тебя, как на трезвого человека. А ты его вгоняешь в этот ад. Ты можешь паниковать, тихо плакать и трястись, но не позволяй ему это видеть. Да твою мать, у нас пропала Амели! Я мог бы отправить его к ней в дом, мог бы оставить тебя с ним и отправиться сам, но я не могу этого сделать, потому что Оли заблудится в трёх соснах и помрёт от страха здесь с тобой напару!       Эдит молча смотрела на лицо Аарона и телом ощущала дрожь его рук. Только сейчас она поняла, что её парню так же страшно, как и им всем, но у него нет выбора. Он случайно стал тем, кто должен сохранять холодную голову и принимать какие-то решения. Его ноздри раздувались с каждым вдохом и выдохом, а взгляд тяжелел с каждой минутой, которую он отслеживал на часах в телефоне. Секунды казались ему вечностью, ощущалось, что копам он позвонил уже часа два назад, но при этом прошло от силы минут пятнадцать. Аарон ненавидел это тягучее чувство, которое каждый раз словно засасывало его в пучину чего-то страшного и неизведанного, и после такого он постоянно обещал себе больше не делать ни одной затяжки, но эти обещания жили максимум неделю. Он был уверен в том, что труп, свисавший с дерева, успешно смог отбить желание накуриться если не на всю жизнь, то на несколько месяцев точно. А Оливер так сто процентов пошлёт его на все четыре стороны в следующий раз, когда услышит от друга заветное слово, сказанное с хитрой ухмылкой: "Будешь?"       Парень с глубоким выдохом сел прямо на тропинку, не стесняясь сырой и холодной земли. Он сложил руки в лодочку и приложил к носу, вслушался в своё дыхание и понял, что его всё сильнее начинало трясло, а воздуха будто стало вдвое меньше. Казалось, что скоро он тоже ляжет вместе с Оли и будет орать на весь лес, что его убьют или посадят в тюрьму, а в голове не будет ни одной логической цепочки или крючка, за который можно было бы зацепиться, чтобы вынырнуть со дна панических мыслей, навязанных сативой, которая оказалась в лёгких в самый неподходящий момент. Точнее, они стали свидетелями результата самой жестокой расправы в жизни каждого из них, когда ни в коем случае нельзя было этого видеть. Вряд ли они смогут оправиться, но они постараются.       Аарон нащупал в кармане своей ветровки телефон, старый, разбитый и вечно зависающий. Нажал на кнопку и снова не увидел сообщения от Амели. Она была не в сети, звонки проходили, но всегда оставались без ответа. Парень молился, чтобы подруга была жива. Хотя бы просто дышала. Пусть она их всех возненавидит и полностью вычеркнет из жизни, главное, чтобы она просто и дальше могла видеть солнечные лучи и жаловаться на дождь. Он набрал её номер, и снова минута гудков показалась ему вечностью, пыткой, которая ничего не изменила, но сводила с ума, как если бы его побрили налысо, привязали к стулу и в гробовой тишине заставили слушать, как капельки воды капают на макушку с интервалом в несколько секунд. Нервы сдали. Он подорвался с земли, швырнул телефон в дерево за головой Оли, отчего тот дёрнулся так, будто в него только что выстрелили из дробовика, метнул взгляд на Аарона и с ужасом прошептал Эдит свою новую бредовую идею.       — А вдруг это он угандошил его, — кивнул в сторону друга, — когда уходил поссать.       — Блять, Оли… Одуплись, он ссал в углу бункера, он не выходил на улицу, — Эдит, которая после слов Аарона совсем немного смогла взять себя в руки и хотя бы прекратить блевать, слегка потрепала Оливера за плечо. Она на ватных ногах подошла к нему сразу после того, как её парень уселся на землю, забив на всё, — это не он. К тому же, я почти уверена, что эта фигня — это какая-нибудь очень круто сделанная кукла. До Хэллоуина осталось всего ничего, в Волмарте уже давно стали появляться всякие прибамбасы. Поверь, в нашем захолустье уже человек десять умудрились соорудить декорации для своих домов. А это, — девушке пришлось прочистить горло, когда она подняла взгляд на труп, — просто шутка какого-то безмозглого идиота. Может быть ты в курсе, во всяких заброшках люди специально делают что-то типа инсталляций со всякими жуткими куклами, чтобы просто напугать случайных людей. Мне кажется, это оно.       — Ага, тогда почему блевала сама? — с недоверием протянул парень. — И где тогда Амели?       — Блевала, потому что скрутило живот, и это мерзко. А Амели всегда так, у неё ни чувства самосохранения, ни сострадания. Помнишь, как она плавала в пруду жопой кверху, словно труп? — Оли посмеялся, вспомнив, как на какой-то школьной вечеринке год назад их подруга резко пропала из зоны видения, а когда её нашли, она плавала в пруду на заднем дворе дома Мёрфи Смита. Никто так и не понял смысла её поступка, но на вечеринки их больше не приглашали. Друзьям она, конечно, рассказала правду, назвала имена двух девчонок из класса по биологии, которые и столкнули её в водоём, а когда она заорала, что не умеет плавать (а плавала она отменно), те посмеялись и молча ушли. Поэтому она была рада поставить на уши весь дом хотя бы на пару минут. Работники скорой помощи, которые приехали на ложный вызов, когда компания друзей уже смылась, лишь покачали головой, вздохнули, махнули руками и уехали восвояси, оставив подростков думать над своим поведением. Разбираться в этой ситуации никто не стал. Работники неотложки просто рассказали всё матери Мёрфи, которая работала в тот день в ночную смену в больнице. После этого Смит больше не устраивал вечеринки. На улицах его тоже не было видно, каждое утро мама отвозила его в школу, а после занятий забирала оттуда. Она даже лишила его телефона на месяц, от чего парень страдал так сильно, что у него начались нервные тики. Он поклялся больше никогда не иметь дело с Амели, затаил на неё сильнейшую обиду, а девчонок, что столкнули её в пруд, он и вовсе презирал, словно они были надоедливыми комарами.       Правда, спустя пару месяцев он всё равно снова стал общаться с Оливером, Аароном, Эдит и, естественно, Амели, потому что был не в силах противостоять их приключениям.       Пока ребята вспоминали эту историю и накидывали друг другу ещё более смешных фактов из того дня с вводной фразой "а помнишь", изо всех сил представив, что крылатого трупа на дереве не существует, Аарон разглядел вдалеке красно-синий свет от полицейских машин, а спустя несколько мгновений услышал писк тормозов и голоса. Этот ад скоро должен был закончиться.       — Шериф Граймс, — сказал мужчина, для вида развернул удостоверение и так же быстро пихнул его в карман. В представлении он не нуждался, лишь формальность. Весь город был с ним на "ты", — матерь Божья… что за чёрт… — он осветил фонарём подвешенного, а затем перевёл своё внимание на друзей. — Видели что-нибудь? — они испуганно покачали головой. — Даже не слышали?       — Нет, шериф. Мы сидели в подвале, вон там, в отдалении, играли в игру, "бункер" называется. Потом пошли домой, и вот… — Аарон забегал глазами, — По пути сюда тоже ничего не было, тихо и спокойно.       — А ещё наша подруга! — Оли ринулся к полицейскому, полностью наплевав на то, что трава ещё не выветрилась из его организма. Уже было безразлично. — Амели Осборн! Она решила уйти раньше всех и никому не сказала об этом. Теперь она не отвечает на звонки, не заходит в сеть. Что, если она…       — Так, молодые люди, сейчас вы все сядете в машину, и мы поедем в участок. Подождём там ваших родителей, расскажете, как всё было более детально и поедете по домам. Шон, — мужчина обернулся и подозвал рукой молодого офицера полиции, который устроился к ним в участок всего пару месяцев назад. Граймс слегка усмехнулся, когда увидел его позеленевшее лицо. Парень явно не был готов к тому, что первое его дело будет связано с наглухо отбитым, по всей видимости, религиозным свежевателем. В первый день в участке ему на уши подсела Долорес, секретарша в управлении шерифа, и рассказала ему о том, что громких дел тут никогда не было и не будет. Ага, как же. Спокойствие всегда обходило Шона Дюбуа стороной. — Давай в дом на Мёрдер Стрит. Тринадцать. Там Клаудия Прескотт, сообщи ей всё. Но будь помягче, если что. Она слишком сильно за всё переживает.       Шон молча кивнул и поскакал к машине, завёл её и дал такого газу, что скрежет колёс ещё несколько секунд стоял в ушах всех присутствующих. Казалось, что даже труп на дереве сморщился от противного скрипящего звука. Шериф Граймс снова развернулся к ребятам, окинул их хмурым взглядом и свёл густые брови на переносице. Мысль о том, что в их маленьком городке начнётся настоящий хаос, не давала ему покоя. Больше всего он ненавидел тот факт, что ему придётся работать. Причём не просто разбирать старые дела в архиве с сигаретой в зубах и пивом на краю стола, а вынюхивать все малейшие детали, бегать из одного конца города в другой и общаться с самыми отбитыми маргиналами. Теперь ему придётся торчать в участке целыми днями, а не приезжать на час посреди рабочего дня, а затем снова пропадать где-то весь день. Мужчина уже и забыл, когда в последний раз он делал что-то полезное и важное. Последние шесть лет вся его работа заключалась в том, чтобы разгонять подростков и арестовывать дилеров по сомнительным наводкам.       Он усадил ребят в машину, крикнул кому-то вызывать криминалистов, детективов, ФБР, да хоть целую армию США, а сам прыгнул за руль и уехал с места преступления так же быстро, как это сделал Шон, только без визга резины от сильнейшего трения по дороге.       Путь до участка составлял двадцать минут и за это время, как по волшебству, весь эффект косяка растворился, и теперь Аарон и Оливер просто смотрели в одну точку, не до конца понимая реальность произошедшего. В разуме застыла ужасающая картинка мертвеца, который совершенно точно не был куклой папье-маше, и каждый из них вопреки словам шерифа о том, что всё закончилось, лишь думал о том, что всё только началось. Теперь в городе поселится страх, введут комендантский час, родители начнут пилить своих детей, и всем будет не до веселья. Это проклятье маленьких южных городов, ты у всех на виду, и от этого страшно, потому что в первую очередь люди будут думать о том, что они на виду у появившегося убийцы.       Каждая минута гробовой тишины в машине, изредка нарушаемая всхлипами Эдит, пропитывала мозги подростков только что пережитым ужасом, который проникал всё глубже в их нутро через нос и уши, впитывался в кожу через поры и поднимал каждый волосок на теле дыбом. Эдит иногда пыталась что-то сказать Аарону, но тот отвернулся от неё и смотрел в окно немигающим взглядом. Он молился, чтобы она не увидела слёзы, которые скапливались у нижнего века, норовя скатиться вниз по щекам. Оливер отбивал какой-то ритм пальцами по собственной коленке, грыз губы с таким остервенением, что ещё немного, и его боковой лабрет можно было бы заменить на плаг для тоннеля, размером в два миллиметра. Все его мысли были заняты одной Амели.       В участке стоял балаган, что было крайне непривычно для всех работников этого места. Толпа родителей посреди ночи, которых разбудил звонок Граймса с его личного номера, была в ярости. Они успели примчаться раньше своих отпрысков, в попыхах накинув на себя домашние штаны и лёгкие кофты. Когда они увидели своих детей, вошедших в помещение с такими лицами, будто только что их лишили всего, что они любили, их злость улетучилась.       Мать Аарона кинулась к сыну со слезами, она верещала, что он неотёсанный дурак, раз решил сбежать из дома, что она всегда предупреждала его. Оли же получил сланцем по спине, его разгневанная матушка выкрикивала грозные фразы на йорубе, которые он, конечно, не понял, но было нетрудно догадаться о том, что теперь он под жесточайшим контролем и домашним арестом. Он был даже счастлив тому, что он здесь, видит самое родное лицо в его жизни, ради спокойствия которого был готов упасть на колени и делать всё, что угодно. Даже мыть посуду и менять подгузник младшему брату. Отец Эдит лишь с укором сказал ей, что ничего другого он и не ожидал.       Когда всё утихло, шериф проводил ночных посетителей участка в свой кабинет.       — Итак, вы ничего не видели и не слышали. Как наткнулись?       — Мы просто шли по дороге, и оно уже там висело, — начал Аарон, — мы даже не подходили к нему близко, просто увидели и сразу же позвонили в службу спасения.       — Я ещё видела, как птица сидела на плече и клевала его глаз, она улетела, как только Оли посветил фонариком.       — Ладно. Что вы вообще там забыли посреди ночи? Даже если до недавних пор город считался безопасным местом, гулять в такое время в лесу детям — это надо быть совсем без чувства самосохранения.       — Мы просто хотели повеселиться, — пробубнил Оливер и покосился на матушку, — сбежали, да, но мы хотели всего два часа поиграть в "Бункер" и пойти по домам.       — А дома тебе не играется!? — снова удар сланцем по спине.       — Просто захотели атмосферы! Мы будто реально были в бункере!       — Хорошо, а как вы допустили пропажу подруги? Она же не случайный человек для вас всех.       — Это были правила игры… Обычно, когда игрока выгоняют из бункера общим решением, он вылетает из игры. Мы подумали, что делать это в буквальном смысле будет гораздо интереснее и антуражнее, вот и поиграли…       — Думаете, с ней могло что-то случиться?       — Не знаю, нет. Или да. Мы молимся всем богам, чтобы она просто сейчас спала у себя дома. Это в её стиле, знаете. Ставить всех на уши и спать спокойно. Я разрыдаюсь, если она и правда в безопасности.       Граймс покосился на ребят, затем перевёл взгляд на окно, разделяющее его кабинет с офисом. Оттуда на него устало пялился Дюбуа, который расплылся в самодовольной улыбке и едва заметно дёрнул головой куда-то вбок, когда заметил на себе взгляд шерифа. Граймс тут же вытянул шею в попытке разглядеть в окне новоприбывших в участок.       — Ладно, свободны, — он громко ударил ладошками стол, когда поднимался, и резко открыл двери с таким видом, будто он прямо сейчас достанет из ниоткуда топор и погонит всех оттуда вон. Понятное дело, что от малолетних приколистов информации он не получит. Лучше бы остался на месте преступления, ей богу. Ковыряться в трупе. Но обязанности.       Аарон вышел из кабинета первым, и его челюсть чуть не отвалилась от верхней части черепа, когда он увидел Амели, сидящую у самого входа в участок, сонную и нахохлившуюся, лохматую до безобразия, будто только минуту назад её выдернули из кровати, обмотали в потёртую куртку цвета хаки и пихнули в тачку. Она даже не выглядела удивлённой, просто сидела, такая спокойная, словно ждала конца урока по математике, до которого оставалось несколько минут. Услышав шаги, она встрепенулась, подняла голову и озарила всех своей самой яркой улыбкой, от которой должны были плавиться все пластиковые и стеклянные изделия в радиусе пяти метров. Она лениво махнула рукой в знак приветствия. Совершенно не удивлена и явно наивно полагает, что её друзья загремели в участок только из-за того, что кто-то из них в очередной раз решил пострелять по банкам из отцовского ружья.       Оливер растолкал всё на своём пути, спотыкаясь подлетел к ней, начал обнимать, а потом в панике что-то шептать, как-то странно, почти бешено скрючиваясь. Амели уловила что-то про лес, крылья, дерьмо и мочу, а затем прыснула со смеху:       — Оли, вы чё там, кислоты перехапали вместе с Аароном, а?       — Нет! Ты не понимаешь, послушай!       — Амели Осборн и мисс Прескотт, пройдите, пожалуйста, — Шон как-то неловко встрял в разговор, чем обратил на себя гораздо большее внимание, чем хотелось. Помимо миловидной внешности, он был ещё и обладателем красивого французского акцента, романтично тянул букву "р" в каждом слове. От этой его особенности Амели поджала губы в попытках скрыть довольную улыбку. Она кинула хитрый взгляд на офицера и поднялась со стула.       Шериф Граймс снова нахмурился. Эта невыносимая девчонка с каждым годом раздражала его всё больше, ему казалось, что только с ней он провозился половину всей своей долгой карьеры. Она не была трудным подростком, нет, но она развлекалась, как могла, в этом захолустном городке, где у молодёжи из развлечений в самом деле были только гулянки по лесу, выстрелы по банкам из украденного у отца ружья и редкие походы в придорожные кафешки на последние карманные деньги. Сначала она постоянно попадалась копам за мелкие хулиганства, стабильно пару раз в месяц сидела в кабинете директора и в конце каждого разговора повторяла: "Извините, больше не повторится". Но повторялось, а затем шериф слишком сблизился с Клаудией, и теперь все разговоры проходили в их доме на кухне за поеданием индейки. Не было желания портить личное дело Амели ещё больше.       Но здесь было всё иначе. Нужно допросить, узнать хотя бы какую-то деталь, малейшую зацепку, от которой можно было бы оттолкнуться и начать расследование, за пару дней найти изувера и посадить его на электрический стул. Он молился, чтобы всё так и обернулось.       — Здрасьте, — Амели плюхнулась на стул, будто была у себя дома, — а чего не за ужином? Мне в школу завтра. Точнее уже сегодня.       — Школу можешь пропустить, — сдержанно протянул шериф, — Клаудия, ты тоже присаживайся, пожалуйста. Амели, я так понимаю, что ты не в курсе всего того, что произошло, не так ли? — девушка окинула непонимающим взглядом всех присутствующих и уже была готова начать свой рассказ о том, что она не в курсе всех дел, а более того, она не сделала совершенно ничего противозаконного, как Граймс в одно мгновенье осадил её одним сухим фактом, — в лесу на тропе нашли изувеченный труп. Твои друзья нашли. Скажи, ты по тропе шла или как-то в обход?       — Ну, по тропе. Я не такая отбитая, чтобы меж деревьев блуждать, — в интонации проглядывается испуг, но не тот, будто поймали с поличным, а тот, когда медленно приходит осознание, что рядом с одним трупом мог бы быть второй, с белокурыми волосами и веснушчатым лицом. Обрывки фраз Оливера стали складываться воедино, словно пазл.       — Хорошо, знаешь, который был час, когда ты возвращалась?       — Час тридцать четыре. Именно в этот момент я вышла из бункера и решила пойти домой.       Шериф что-то записывал в своём синем блокноте. Амели напрягла глаза, чтобы разглядеть, что он там выводит своей шариковой ручкой, готов ли он уже сделать её главной подозреваемой. Но перед глазами плыло, ей явно нужны были очки, но пока пусть будет так. Единственное, что она смогла разглядеть, — это большие буквы на полях тетради, которые гласили: "ДЕЛО ДЕСЯТИЛЕТИЯ". Граймс что, правда придумывал название каждому своему делу?       — Было что-то подозрительное? Звуки, голоса, шаги, люди?       — Не-а, совсем ничего, ше-риф, — протянула она со вздохом, — ну, знаете, ночью в лесу всегда много звуков, тем более в такой глуши, как у нас. Не буду врать, что совсем ничего не слышала, но и не буду говорить, что то, что слышала — это явно то, что вы ищите. Потому что все звуки я могу с лёгкостью приписать к животным, хоть и было жуть, как стрёмно.       — Например? Что за звуки?       — В самом начале слышала какой-то хрип или вой. Я бы сказала, что очень схоже либо с какой-то стрёмной птицей, типа умирающего ястреба, либо с полудохлым оленем.       — Ага, и все ассоциации с умирающими. Так и запишу.       — Нет, но я просто не знаю, как ещё описать этот звук. Я не очень хорошо различаю животных и как они говорят, ше-риф. Пропускала биологию в четвёртом классе, — Клаудия строго покосилась на Амели, отчего та сразу захлопнулась и задумалась, — ещё помню, что были всякие хрусты веток, они доходили из глубины чащи. Слышала, как деревья на ветру скрипели. На этом всё. У меня фонарь был сломанный, поэтому я еле как перед собой дорогу видела, не то, что людей или что-то ещё. В один момент я даже вглядывалась в деревья, потому что показалось, что кто-то за мной следит, но ничего и никого. Никакого Слендермена я не увидела. Просто было дико стрёмно.       — Слендермена?       — Да Боже… просто персонаж из интернет-страшилки, который в лесу живёт, ничего более.       — Понял. Почему ты решила уйти раньше всех, ещё и одна?       — А что, впервые, что ли?       — Ответь на вопрос, Амели, — шикнула Клаудия. Скорее всего дома девчонка получит сказочный нагоняй. Сначала за то, что сбежала, а потом за то, что снова неуважительно общалась с Граймсом.       — Да просто лень было высиживать на холоде и ждать, пока эти придурки закончат играть! Ненавижу настолки! Мне всегда проще просто пойти спать, ещё и смешно потом наблюдать, как они ломают голову, куда я свалила. Повезло, что в этот раз решила сразу домой слинять.       — Я надеюсь, что это был последний раз, когда ты ночью шляешься в одиночестве, тем более в лесу. Если раньше самое страшное, что могло быть, — это взбесившийся наркоман, в которого вы кидали камни, то сейчас дела обстоят иначе. Смысла от тебя скрывать информацию я не вижу, потому что твои друзья — те ещё трепло. Поэтому слушай, — шериф отложил в сторону ручку и слегка отодвинул блокнот, чтобы упереться руками о стол и дать Амели возможность рассмотреть выражение своего лица более детально, — в лесу нашли не просто труп. Не просто наркомана, захлебнувшегося в собственной блевотине. Не просто бомжа, которого зарезали в пьяной драке. Сейчас мы имеем дело с нечто большим, и у города будут большие проблемы, если в ближайшее время мы не найдём виновного. Думаю, к вечеру ты сможешь увидеть более подробный репортаж с места происшествия, но пока просто дам тебе знать, что человека освежевали, вырезали ему крылья и подвесили на дерево, словно он какой-то ангел. Не считал его ножевые ранения, но будь уверена, их достаточно, и сделаны они с крайней жестокостью. Амели, я прошу тебя. Будь осторожна, ты оказалась там в предполагаемый момент убийства, ты не подозреваемая, но можешь быть в опасности. Все мы сейчас в опасности, поэтому не лезь на рожон и сиди дома. А если не дома, то хотя бы в гараже Аарона, — мужчина глубоко вздохнул. Лицо Амели было хмурым и задумчивым. Граймс искренне надеялся, что ему это не кажется, что эта несносная девчонка всё поняла и действительно послушается его.       Несмотря на то, что она его раздражала сильнейшим образом тем, что добавляла в его размеренную жизнь кучу хлопот и проблем, что периодически доводила его до белого каления своими выходками и наплевательским отношением ко всему, она была для него уже настолько родной, что если бы с ней что-то случилось, это была бы трагедия всей его жизни. Он по-своему любил Амели, как несносного подростка, полного ненависти и чего-то большего, совершенно непостижимого для ума взрослого человека с сформировавшейся лобной долей. Он видел её насквозь, и за маской этого бунтарства скрывалось истинное желание разгромить весь город, чтобы сбежать из него и начать наконец строить свою жизнь, зажить счастливо. Граймса никто не просил, но он искренне пытался ей помочь, чтобы у неё всё получилось.       — Поняла я. Поняла, — Амели перевела взгляд на тётю, которая нервно трясла ногой. — Ну прости, я же не знала, что всё так будет. Шериф, а комендантский час?       — Пока не вижу в этом нужды, надеемся закончить со всем этим раньше, чем потребуется комендантский час. Но это не значит, что вам разрешено шляться ночью. Я уже сказал, что это опасно, и надеюсь на вашу благоразумность. А ещё на нагоняи от родителей, — он перевёл взгляд на Клаудию, которая всё это время странно молчала, того и гляди, рванёт, как пороховая бочка. — Скорее всего в школе будет большое и важное объявление по этому поводу. Шон, я думаю, мы здесь закончили. Остаёшься за главного, я в лес. Амели, Клаудия, могу вас отпускать. Спасибо за уделённое время.       — Спасибо, Гарри. И прости, что пришлось это терпеть. Я её наручниками к трубам в ванне пристегну, чтобы неповадно было.       Шериф лишь усмехнулся и махнул рукой.       Покинув участок, Клаудия чуть ли не бегом направилась к машине и хлопнула дверью настолько сильно, что в салоне задребезжали стёкла и от чего-то отлетел болтик. Амели тихо села на пассажирское сиденье и подняла упавшую деталь, положила её в подстаканник и прочистила горло. Нужно было что-то сказать, но голова была пустая, да и говорить было будто не о чем. Извинилась она ещё в участке, а обещания слушать тётя не станет. Их и так было слишком много, чтобы она поверила ей и в этот раз. Но девушка сделала глубокий вдох и уже было собиралась выдать что-то адекватное, как её перебили:       — Послушай, мне не нужны ни оправдания, ни отговорки, — она завела машину, и мотор той заревел вместе с разумом Амели, которая откинула голову на сиденье и прикрыла глаза, — твоя мать отправила тебя сюда, чтобы ты человеком стала. А ты что? Я устала от твоих выходок, ты можешь быть нормальным человеком или нет?       — Я…       — Никаких оправданий, сказала же. С этого момента ты сама по себе. У меня были мысли поговорить с твоими родителями, чтобы отправить тебя в интернат, но теперь вы и я — по отдельности. Можешь звонить маме, жаловаться, просить тебя забрать, можешь оставаться, сколько хочешь. Плевать. Я устала. Шесть грёбанных лет я вожусь с тобой, в тебе же нет ни капли благодарности. Наверное, ты бы осознала всё только в том случае, если бы тогда в лесу наткнулась на этого психопата в процессе разделывания трупа.       — Тётя Ди!       — Нет! Не хочу ничего слышать. Сейчас просто молчи. Может быть потом, если я действительно увижу у тебя проблески совести, разума и осознания, я выслушаю тебя. А сейчас даже не дыши в мою сторону.       Конечно, девушка послушалась. Всю дорогу они ехали в тишине, Амели воткнула наушники в уши и выкрутила громкость на всю мощь, до крови закусив губу в порыве злости и обиды. Она наблюдала за огнями, которые мелькали в окне, когда их машина проезжала мимо фонарей и зданий. Минуты в их Хонде — вечность, тётя Клаудия бесила так, что хотелось просто открыть дверь и на ходу вывалиться на дорогу, а до дома дойти пешком, слегка прихрамывая. Амели и правда боролась с желанием позвонить матери и обо всём рассказать, чтобы её забрали в ещё большую задницу этого мира — Перри, Флорида, где она загибалась добрых двенадцать лет со дня своего рождения. Но только из-за своей упёртости и гордости она не стала бы этого делать, лишь бы пойти против всех убеждений тётушки и продолжить отравлять её жизнь своей зловредной аурой. Она уже знала, что по приезде домой засядет в интернете и найдёт способы усилить распространение своей негативной энергии вокруг, чтобы вытравить всех, как тараканов.       Дома они молча разошлись по своим комнатам. Амели знала, что на следующий день она пропустит первый урок и обо всех проблемах подумает только после долгого и спокойного сна. Если вообще когда-нибудь решит о них подумать.