V. Новая жертва

Die Your Daughter by Susannah Joffe

Onanist by Ethel Cain

      Очередная рабочая неделя шла своим чередом. Лейн коротал время в своём кабинете, изредка высовывая нос наружу, чтобы проверить обстановку. Периодически к нему заходили школьники, чтобы проконсультироваться по какому-нибудь глупому вопросу или уточнить детали заданий, которыми он их нагрузил. Например, в преддверии Хэллоуина подростки бегали к нему с предложениями устроить маскарад или украсить фасад здания. Если Коллингвуд считал идею неплохой, он шёл напрямую к Марте Стивенс с докладом. В конце недели на её двери появился постер с огромной жабой с ведьминой шляпкой на голове — как знак о надвигающейся вечеринке в актовом зале.       За это время каждый успел ему надоесть. Амели была единственной, кто всё ещё шкерился по углам и лишний раз не привлекал внимания. А он то и дело тихо подкрадывался к ней сзади, наслаждаясь тем, как она внезапно затыкалась и делала несколько шагов назад прежде, чем спросить: “Что?”. Он тихо смеялся, хотя любой другой на его месте уже давно бы вызвал её на ковёр за такое поведение и отношение к, можно сказать, преподавательскому составу.       В один из дней ему несказанно повезло. Осборн была застукана за курением за школой после уроков. Она была хитра и успела выкинуть окурок прежде чем Лейн подошёл к ней и выхватил отраву из рук. Правда, незаметно избавиться от сигареты не получилось. Она как-то неловко запуталась между пальцами, и Амели слишком резко дёрнула рукой, чтобы попытаться скрыть улики своего маленького преступления. Бычок выскользнул из ладони прямо под ноги Лейну. Амели наблюдала, как медленно и подло он пролетел вниз, чуть не испортив замшу на его ботинках. Коллингвуд приподнял бровь, а девчонка вскинула руки и с полной надеждой во взгляде сказала: “Не пойман — не вор!”       Лейну стоило огромных усилий, чтобы не схватить её за запястья и не сжать их в своих собственных ладонях. Он лишь молча кивнул головой, призывая следовать за ним.       В его кабинете она проторчала полчаса, пока он рассказывал о вреде курения, а затем выслушивал её оправдания. И после этого Амели Осборн наконец взглянула на него с каплей уважения. Она была благодарна ему за то, что не доложил на неё директору, и даже начала первая здороваться без её привычного неловкого отвода глаз. Если бы Коллингвуд её сдал, она бы уже на следующий день гнила в школе благородных девиц. Теперь она старательно делала вид уважающей его ученицы и кривенько улыбалась одним уголком губ, когда рассказывала ему о своих успехах в школьном хоре.       Несколько раз он специально приходил в актовый зал, прогонял из каморки Джея, который главенствовал над школьной радиостанцией и в обеденные перерывы вещал какой-то бред. Это было любимым местом Лейна. Помещение было маленьким, всего два на два метра, разная техника забивала пространство до потолка. Из такой, казалось бы, маленькой комнатки регулировался свет и подавался весь звук, который исходил из колонок в зале. И в этом месте уже именно Коллингвуд шкерился, как таракан. Лейн разваливался на скрипучем стуле, закидывал ноги на стол и полчаса громко смеялся над случайными страницами в Фейсбуке. Ему там было спокойно. Звукоизоляция работала на ура, а тонированные окошки, замаскированные пушистой блестящей гирляндой, помогали парню до самого конца оставаться незамеченным. Стабильно два раза в неделю, во вторник и пятницу, в три часа дня здесь репетировал хор. И именно в ту пятницу Амели Осборн пришла чуть раньше, чтобы успеть распеться в одиночестве. Без лишних ушей.       Только вот уши были. А кроме них и глаза, и руки, что своевольно тянулись к ней, и чужой мозг, и бесконечные мысли.       Каждый нерв натянулся струной, чтобы уж наверняка всё увидеть и услышать, и почувствовать. Он наблюдал за тем, как она швырнула портфель на пол и пихнула его ногой, чтобы тот отлетел к стене. Видел, как кинула худи на стул и осталась в чёрной майке. На людях она всегда надевала одежду обратно и он уже знал, почему. Перевёл взгляд на тонкие запястья, подметив, что за неделю руки не пострадали. Лейн наблюдал за тем, как девушка делает глубокие вдохи и выдохи, меняя их на короткие и прерывистые — подготавливает дыхание. Он улыбнулся, когда она начала дёргать плечами вверх и вниз, делать наклоны шеей, похлопывать и массировать руками челюсть. Она была живой, забавной и взаправду ангельской.              Где бы она ни была, её всегда сопровождали лучи света. Сквозь окошко в потолке пробивалось солнце, которое освещало её силуэт так, что выжигало глаза. Вместе с танцем пыли был и её танец. Лейн мог поклясться, что был каким-нибудь колдуном или магом, потому что он словно видел её ауру. Она была какого-то странного цвета, что-то между лавандовым и неоново фиолетовым, местами золотистым с ослепляющими переливами. Или он уже капитально сходил с ума? Скорее всего, ведь он чувствовал, как Жук жрал его изнутри, помешивая мозг и смакуя глиальные клетки. Коллингвуд дёрнул головой. Надеялся, что мерзкий таракан вывалится на пол прямо из уха и перестанет назойливо жужжать внутри.       Крупные волны светлых волос подпрыгивали в такт её разминки, светлая кожа становилась ещё белее и контрастировала с её тёмной одеждой. Коллингвуд со всей силы напряг глаза, даже вечно широкие зрачки сузились, чтобы разглядеть каждую деталь. Казалось, он видел даже редкие волоски на её руках и то, как пылинки оседали на её плечах и макушке. Девушка ещё несколько минут издавала странные звуки, разминая связки. То квакала, как лягушка, то мычала. А затем он услышал красиво протянутую ноту. Вот-вот и он бы выбежал оттуда, упал бы ей в ноги и начал умолять что-нибудь спеть. Да хоть детскую песенку про Томаса, который был паровозиком!       Он вгляделся в черты лица и на секунду его прошибло током. Амели стояла там и смотрела прямо в его глаза, нахмурив брови. Но ведь этого не могло быть, он для неё невидим. В очередной раз Коллингвуд убедился, что Осборн видит его подноготную: она смогла бы обнаружить и просканировать его даже за толстыми стенами бункера. Девчонка вскинула голову, и Лейн почувствовал себя зверем, способным впиваться в глотки, а потом скулить и забиваться в угол, как жалкая псина, когда за такой проступок ему прилетало палкой по хребту. Он проморгал момент, когда Амели сдвинулась с места и направилась прямо к нему. Когда он услышал характерный щелчок ручки двери, ничего лучше, чем притвориться спящим, придумать не смог. Он сложил руки на столе и носом уткнулся в сгиб локтя. Быстро помолился, чтобы она не зашла, не увидела, да что угодно, лишь бы он мог продолжить тут отсиживаться! Но дверь открылась слишком резко, и он, полный напряжения и адреналина, подскочил на месте. Для пущей уверенности потёр глаза и удивлённо уставился на девчонку. Сердце было готово выпрыгнуть из груди.       — Эй, придурок. Ой… — девчонка выглядела не менее удивлённой. Она чуть попятилась назад, а затем нахмурилась. — Я думала, тут Джей. Чего Вы тут?       — Который час? — что-что, а придуривался Коллингвуд профессионально. — Вы уже начали занятие?       — Нет, я пораньше пришла. Вы спали тут, что ли?       “— Нет, он тут не спал, он специально сюда пришёл, чтобы поглазеть на тебя, пока его никто не видит. Специально сбежал от своих обязанностей, чтобы слиться с Жуком в своей головёшке и бессовестно наяри…”       — Да… Есть немного. Периодически уматываюсь так, что отсиживаюсь тут часок-другой, — парень расправил руки и потянулся, изображая какую-то совершенно непонятно откуда взявшуюся кошачью грацию.       — Классно. Но можно я займу это место? Хочу что-нибудь спеть для разминки, пока тридцать ушей не набежало.       — А два уха стерпишь? — рот открылся прежде, чем заработал мозг.       “— Хи-хи-хи-хи, это я сказал! Я! Я! А ты не успел!”       — Ну… — он заметил, как Амели напряглась. Наверное, она совсем не хотела связываться с ним, тем более, петь тут романтичные песни своим нежным голоском. Но Коллингвуд вдруг взглянул на неё так, что она тут же расслабила плечи. И он понял — эти его широкие зрачки в приглушённом свете сделали из него щенка, ожидающего лакомства. Он смотрел на неё снизу вверх, чуть вскинув голову. Постепенно он начинал проникать в её мысли. — Мне немного неловко. Обычно я не пою соло перед кем-то.       Лейн слегка улыбнулся и откинулся на спинку стула.       — Когда-нибудь придётся. Хор — это лишь вынужденная мера из-за отсутствия других школьных активностей. Ты не пробовала записывать песни сама?       — У меня есть парочка каверов на Клауд Саунд. Но они там просто для себя. Кроме ребят их больше и не слушал никто.       Жук чуть не выпалил что-то, но Лейн вовремя вскочил со стула и рукой указал на своё место. Девчонка лишь проследила за его движениями и медленно, с опаской, подошла к ноутбуку, через который вся музыка выводилась в зал.       — Конечно, это не с микрофоном на сцене под живую музыку, но… Не разбираюсь в настройках техники, поэтому всегда делаю так, — Осборн нагло отключила несколько проводов от компьютера и по-хозяйски схватилась за мышку. Она что-то набрала в поисковике и выкрутила громкость на половину. — После такого Джей всегда на меня орёт за беспорядок. Ну и пусть. Зато в хоре потом гладят по голове и говорят, что я умничка.       Из колонок послышалась мелодия. Едва уловимый гул бас-гитары ударился в барабанные перепонки парня и тот чуть поморщился. Возможно, он бы потерял сознание, если бы не непреодолимое желание услышать и увидеть, как напрягаются связки Амели. Жук подсунул навязчивую картинку в мозг. На этой картинке руки сжимались на горле, а девчонка жалобно двигала губами в попытках сделать вдох. Жуку нравилось, но вот Лейн был не в восторге. Пусть поёт. Только петь должна для него одного.       — Это моя любимая, — сказала девушка и поверх низкого баса легла гитара. Каждый аккорд отдавался пульсацией где-то под кожей усталой и надорванной нитью. Было ли это дарк-кантри, Коллингвуд не знал. В музыке не разбирался и привык к песням для старпёров, которые он слушал на хрипящих динамиках в прокуренном отцовском пикапе в старшей школе. Обычно с сигаретой в зубах и ветром в голове. То кантри было для настоящей техасской натуры, грубым и поистине ковбойским.       Осборн же включила что-то иное. Что-то, что текло по венам, забиралось в лёгкие и там разрасталось, задевая оголенные нервы воспоминаний. Ритм инструментала звучал, как его собственное сердце.       Девушка прикрыла глаза и тихонько топала носком кроссовка в такт, выжидая нужный момент. Голос — главный её инструмент. И она это прекрасно знала. Лейн поставил бы свою почку на то, что она специально решила добить его своим хрупким, почти интимным шепотом, который заполнил всё пространство маленькой комнатки. Воздух будто слипся и перестал проходить в лёгкие — он вдыхал, но не мог вдохнуть до конца. В груди нарастало странное давление, как перед криком или падением. Стало душно. И невыносимо жарко, когда она несколько раз тихо, почти беззвучно, повторила:       “Я умру твоей дочерью”.       И парень, кажется, умер сам.       Лейн таращился на неё так, будто она только что проделала в его груди дыру и теперь наблюдала, забавляясь над тем, как он в жалких попытках старается её заштопать трясущимися руками. На её лице не было ни тени скорби. Сплошное умиротворение, будто не она пела о страхе старения и проблемах взросления. Будто не из её уст вырывались слова о смерти в амплуа маленькой девочки, которая на всю свою жизнь так и останется дочерью своих родителей. Уши заложило, словно он резко ушёл под воду, и теперь её голос доносился глухо, но при этом — пугающе близко, из самых недр его сознания.       “Тебе идет на пользу старение, но, Боже мой,       Кто-нибудь, остановите это, мне очень больно”.       Коллингвуд старательно проглотил ком, вставший поперёк горла. По позвоночнику пробежал озноб, противоречащий жару, и от этого контраста его затрясло ещё сильнее. Голова закружилась, как если бы его резко раскрутили и отпустили. Стены едва заметно поплыли, а она осталась неподвижной, центром всего, единственной точкой, за которую цеплялось сознание. Он слушал, как она из раза в раз повторяла одну и ту же фразу, растягивая ноты и пользуясь невероятной силой своих голосовых связок.       “Я умру твоей дочерью,       Я умру твоей дочерью,       Я умру твоей дочерью”.       Жук что-то верещал на задворках сознания, но парень его игнорировал и решил тотально утонуть в своей экзистенциальной бездне. Он вспомнил свою мать. Лицо всплыло так неожиданно резко, что перед глазами потемнело по краям. Сердце болезненно сжалось, и на секунду ему показалось, что его сейчас вывернет. Захотелось вцепиться Амели в горло, чтобы она перестала. Не из злости, а из-за непонятной бури эмоций, обрушившихся на его воспалённый мозг. Он преодолевал желание впиться пальцами и царапнуть кожу, поддеть ту милую родинку на шее, лишь бы она прекратила мучить его своим невероятно красивым, нежным и милым его сердцу голосом, который и спасал, и убивал одновременно. Голосом, что разъедал его душу хуже кислоты, которую он попробовал в пятнадцать. Только от такого прихода он ловил нескончаемый восторг, как самый законченный наркоман.       Секунда и мелодия прекратилась, Амели открыла глаза. Лейн вынырнул из омута, в котором за пару минут погряз с головой. В зале послышались голоса. Две хористки болтали о чём-то своём, мило хихикая. Только благодаря им парень смог сделать вдох и вернуться к своему жалкому существованию. Он взглянул на Осборн. Та поднялась, закрыла вкладку на компьютере и посмотрела на молодого человека. Наверняка она хотела бы, чтобы он что-то сказал. Не хотела бы — не пела. Коллингвуд неестественно открыл и закрыл рот. В моменте почувствовал себя глупой восковой фигурой, которая готова растаять на солнце, но быстро собрался. Втянул живот и расправил плечи. Решил мягко улыбнуться, только вот вышло как-то криво. И он увидел, как в глазах девчонки пробежало расстройство. Она ведь не подумала, что ему не понравилось?       — Это… было замечательно, — слишком тихо с болезненной хрипотцой в голосе. Парень откашлялся и продолжил. — Я даже не ожидал. Правда. Подумай над тем, чтобы начать сольную деятельность. В хоре тебя не слышно, — вырвалось.       “— Вырвалось! Это снова я! Заметит, поймёт?”       — Сейчас мне пора. Тихий час окончен. Надеюсь, ещё увижу твои выступления, — он не дал ей договорить. Вылетел из каморки, поздоровался с хористками и сбежал. Сбежал, как жалкий пёс. Если её голос доводил до такого, то что было бы с ним, если бы она до него дотронулась? Наверное, он бы сгорел заживо. В своей голове он представил её во главе инквизиции, что приняла решение сжечь его на костре, чтобы избавить мир от такой черни, как он.       Лейн зашёл в уборную и рухнул рядом с туалетом. Хотелось перевести дыхание и успокоить пульс. Всё его нутро содрогалось от желания присвоить ангелочка себе и никому никогда не показывать. Было ощущение, что его вырвет от переизбытка чувств. Он согнулся над унитазом и начал кашлять, однако кроме мерзкого ощущения от приступов рвоты ничего не получил. Поднялся, умылся, покашлял ещё пару раз и взглянул на грязное зеркало над раковиной. Под глазами залегли синяки. Он не помнил, когда последний раз нормально спал. Желудок неприятно спазмировало, лоб покрылся испариной, а руки взял тремор. Было ощущение, что пальцы не слушались. Выудить телефон из кармана оказалось нелёгкой задачей. Он посмотрел на время. Их встреча заняла всего двадцать минут, а он уже готов был рыть себе могилу. И кто из них ещё шкерился? Изо рта вырвался истерический смешок. Разблокировал экран и увидел страницу в Фейсбуке, на которой перестал хохотать. С экрана на него смотрела фотография Энни Доплер.       И он давно подметил, как Энни Доплер, что трижды оставалась на второй год из-за прогулов, прожигала его взглядом, полными жажды. Она сидела в его кабинете через несколько минут после его выхода из туалета, а перед этим ждала Лейна у двери в его кабинет добрых двадцать минут. Одному только Богу было известно, что она хотела. Эта девушка никак не переставала сводить с него глаз с самого первого его рабочего дня.       Он вступил с ней в ненавязчивый разговор. Поинтересовался успехами, уточнил причину очередных прогулов. Всякий раз Лейн замечал, как она покрывается красными пятнами от смущения и пытается флиртовать. Он видел её насквозь и всем телом чувствовал её развратное желание. Коллингвуд сидел напротив неё и вполуха слушал рассказ. Руки всё ещё тряслись после встречи с Амели, но Жук в голове нашёптывал что-то смешное об Энни Доплер, и спокойствие стало растекаться по жилам. Тремор в руках окончательно отступил, когда девушка невзначай задела своей ступнёй его лодыжку и плавно, играючи, повела ногой вверх к колену. Взгляд Коллингвуда стал стеклянным, кровь прилила к голове, озарив невообразимой болью. Жук внутри заверещал, истошно заорал и засмеялся. Лейн до крови содрал заусенец на большом пальце правой руки и замер, пристально посмотрев девушке в глаза. На долю секунды её лицо исказилось в замешательстве. И она с облегчением выдохнула лишь тогда, когда Коллингвуд посмотрел на неё и многозначительно ухмыльнулся одним уголком губ. Девчонка кокетливо хихикнула, проигнорировав вопящий инстинкт самосохранения, а затем поднялась и обошла рабочий стол Лейна. Парень подметил её слишком открытое декольте и разочарованно вздохнул. Он не был любителем такой похабщины. Энни наклонилась к его уху и прядь волос мазнула по носу парня, отчего тот сильно захотел чихать. Девушка заговорчески прошептала ему место, где был расположен её фургончик. Коллингвуд поморщился, сдерживая чих, а Доплер невесомо провела пальцами по его щеке и удалилась, оставив его наедине с тишиной кабинета.       Он громко чихнул.       Парень дёрнул головой. Сначала едва заметно, а затем сильнее, до хруста в шее и боли в позвонках. Он медленно встал со стула и провёл по лицу руками, размял плечи и схватил ключи со стола. Хотелось одного — подкараулить своего ангелочка за углом, прижать ко рту тряпку с хлороформом и увезти подальше. Не трогать её, а просто любоваться её солнечным светом и наслаждаться присутствием. Хотя, он скорее всего потрогал бы. Ненавязчиво, легонько, просто желая ощутить тепло её тела. Или холод. Наверное, она была бы холодной. Потому что выглядела так, будто леденела, когда боялась. А ещё ему нравился её страх. И только её страх мог утолить его нескончаемый голод. Он чувствовал себя каким-то кашалотом, хотелось разинуть огромную пасть и поглотить её всю, словно какого-то жалкого кальмара. Смаковать, наслаждаться, закатывать глаза и бесконечно умирать от остановки сердца из-за наслаждения. На задворках сознания ощущал, как теряет голову. Понимал, что не мог более сдерживаться, что Жук в голове уже почти сгрыз цепь, на которой сидел.       Он вспомнил Амели, поющую перед ним. Снова проиграл в своей голове её жесты, мимику и привычку постоянно хмурить брови и закатывать глаза. Подумал, что отдал бы всё, чтобы в его кабинете минутой ранее сидела она, а не Энни Доплер. И чтобы именно она позвала его на встречу под покровом ночи. И он бы пришёл и исполнил любое желание своего милого ангелочка. Но сейчас ему оставалось только созерцать со стороны свою одну единственную звезду, которая сжигала его дотла и заставляла выть всю его внутреннюю бесовщину.       “— Но Энни, сладкая Энни. Похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть. Дорогая Энни, сама решила вознестись… Все они сами этого хотят. Мечтают стать ближе к святому, чистому и непорочному. Помоги. Лейн. Равен. Коллингвуд. Помогай же!”       — Deinde concupiscentia cum conceperit, parit peccatum, — в бреду повторил парень. Шею продолжало сводить в судорогах, голова болела и ощущалась чугуном. Стукни — разразится громкий звук, как от Царь-колокола. Словно одержимый, он шёл по коридору и смотрел куда-то в пустоту перед собой. Или заглядывал внутрь себя? Внутри всё было выжжено. День поставил его воспалённый мозг вверх тормашками, а душу вывернул наизнанку. Он ощущал себя коровьей шкурой, снятой пластом и хорошо расправленной, огромной и растянутой на раме всем напоказ. Изучите изнанку, а лучше позовите Осборн, чтобы она посмотрела, заглянула внутрь и узрела.       “— Узрела, узрела, узрела…”       Узрела его муки и абсолютно чистое и искреннее желание сделать мир таким, чтобы она никогда не познала страданий и смогла приобщиться к Божеству вместе с ним. Он обязательно отмолит и её, и себя от драк в болоте, кипения в раскалённой крови и вечного дождя грязи и нечистот.       Лейн не помнил, как сел в свой пикап. Не помнил, как добрался до своего дома, который красовался на отшибе города и смешивался с бесконечной лесной границей. На абсолютном автомате он обошёл небольшой особняк и остановился у дерева справа от крыльца заднего двора. Он чиркнул зажигалкой и прикурил сигарету. Облако дыма окутало лицо, парень почувствовал, как смола растекается по горлу и лёгким. Его затяжки были долгими и глубокими, словно ему хотелось выкурить целую сигарету за раз. Теперь он покупал только то, что обычно курила Осборн. Узнать марку было проще простого — конфискация и долгая лекция, где пришлось говорить что-то о вреде здоровью. Коллингвуд усмехнулся. Сам ведь периодически прибегал к разного рода вредностям. И речь даже не про сигареты.       Лейн схватил грабли, что стояли у деревянной стены дома. Взглядом мазнул по бревнам перил — поели термиты. Захотелось спалить дом дотла и себя вместе с ним, но лишь с размаху ударил инструментом по кучке листьев. Ещё раз. И ещё. Воздух рассекался со звонким хлыстом, пока один из зубчиков инструмента не зацепился за дощечку люка. Из-за резкой остановки и сильного удара парень чуть не свалился на землю, но устоял. Выругался себе под нос, подошёл к дверце в земле и потянул за ручку. Люк открылся с мерзким скрипом.       Раньше это помещение служило для хранения всякой фермерской мерзости. Коллингвуд старший сначала стаскивал в погреб пшеницу, затем хранил там закрутки из овощей и разного рода джемы. Потом прятал героин в мешках из-под картофеля. А спустя пару лет и сам прятался в каморке, тихо сходил с ума и постоянно что-то делал, что-то создавал и созидал. Мать не разрешала Лейну туда спускаться. И сама не лезла. Тихо молилась. За себя, за сына и за мужа, который медленно умирал наедине со своей зависимостью, пока в один день не задохнулся в собственной блевотине в этом же погребе. Его нашли спустя пару дней, когда из недр земли постепенно начинал подниматься странный запах.       Парень глубоко вздохнул. В том помещении была тьма всей его семьи. Сначала существование отца-наркомана, а затем истошный вой ночами и бесконечные молитвы матери. Периодически она выносила из дома всё нажитое и в итоге чуть не заложила всю недвижимость. А теперь был Лейн. И Лейн решил продолжить увлечения родителей и даже пойти дальше. Сделать эти увлечения наверняка полезными обществу.       В погребе было темно. Лампа давно уже перегорела, да и сам Коллингвуд давно перерезал все провода, чтобы не платить лишнюю копейку. Внутри ему достаточно было одного фонарика от телефона. В углу комнаты он нащупал охотничий нож. Тот самый. Было чувство, что он обжёг пальцы, стоило дотронуться до лезвия. Подумал, что он словно Фродо, что нёс кольцо в Мордор, чтобы уничтожить проклятие. Он ведь тоже уничтожал, только проклятие человечества. Избавлял мир от грехов. Коллингвуд сложил оружие в ножны, заткнул за пояс джинс. Схватил верёвку, перекинул её через плечо и поднялся наверх. Едва заметно просканировал территорию и снова засыпал погреб жёлтыми листьями, бросил грабли туда, где они и были изначально, а затем поднялся в дом.       Ночь наступала стремительно. Холодный ветер поднимал пыль с дорог и кружил опавшую листву по тротуарам. Лейн вышел из дома в девять часов вечера и направился прямиком в лес. Он тихо ступал по земле, огибая каждую ветку, и пытался насвистывать какую-то незамысловатую песенку себе под нос. Правда, свистеть он не умел никогда, поэтому издаваемый звук больше походил на бессвязное шипение, чем на красивую мелодию. На лице сияла улыбка, а к торсу прижималась его любимая тактическая сумка, наполненная полезностями для его импровизированного “выживания”. Кожаные ботинки утопали в траве, а ледяной воздух заставлял мурашки пробегать по всему телу, спускаясь от шеи, уходя под компрессионный лонгслив и добегая до пят. Ему нравилось это чувство. Он приходил в искренний восторг, когда холодный ветер обдувал его лицо и сковывал горло в одышке после долгого бега.       Трейлерный парк находился неподалёку — всего в тридцати минутах ходьбы по чащам и опушкам леса. Расположение жилища Энни Доплер играло ему на руку — оно находилось у самого края непроглядной чащи, около сетчатого заборчика, где была проделана огромная дыра, куда обычно пролезали наркоманы. Парень ловко перелез через сетку, поправил ремешок от сумки и ступил к фургончику. Фургон выглядело жалко. Рот искривился в брезгливости, и Коллингвуд на секунду подумал, что лучше было бы самому её пригласить в свой дом. Но быстро отмахнулся от этой мысли, когда вспомнил о возможных последствиях и подозрениях.       Молодой человек вошёл без стука. Дверь была не заперта и радостно скрипнула, когда он приоткрыл её. Вагончик был настолько маленький, что Лейну пришлось нагнуть голову, чтобы не удариться об потолок. Внутри было тихо. В отдалении слышался шум еле-еле бежавшей воды. На стене тикали часы, периодически секундная стрелка запиналась и издавала противный скрежет. Не снимая обуви, Коллингвуд вошёл в комнату и плюхнулся на диван-кровать. Ещё раз вспомнил об Амели. Явился же Ему Ангел с небес и укреплял Его. Даже в этой отвратительной спальне, в углу которой был запримечен использованный презерватив, где воняло жжёной резиной, бытовой химией и развратом, он не забывал молиться и вспоминать о ней. Он понял, что в моменте начал читать молитвы именно Осборн как своему Божеству, когда перед ним предстала темноволосая девушка, только что вышедшая из горячего душа. Он наблюдал, как по её коже бежали струйки воды и прятались под тканью полотенца. По её телу всюду были маленькие синяки, ссадины, под глазами легла тень. Она была красива, но образ жизни высасывал из неё все соки. Парень покосился на фотографию на тумбочке. Явно пятилетней давности. Затем снова перевёл взгляд на живую, но ужасно неудачную копию того, что было раньше. Почти закатил глаза, но одёрнул себя от этого действия, поднялся с постели и медленным шагом подошёл к девушке.       Он не хотел смотреть на её лицо, избегал прямого взгляда в глаза. Было не по себе, неконтролируемая агрессия выворачивала наизнанку. Когда он коснулся её испорченных волос, по затылку пробежали мурашки: пальцы запутались во влажных прядях. Желание помыться после всего возрастало с каждой минутой. Он нагнулся к шее — под тонкой серо-зелёной кожей прослеживалась яркая пульсация сонной артерии. Прислонился к ней губами и абсолютно ничего не почувствовал. Это разозлило его ещё больше: как оказалось, теперь было тяжело получать разрядку даже таким способом. Никакого шевеления ни в голове, ни в груди, ни ниже пояса. Только внезапно проснувшаяся брезгливость и кровожадность. Но он был обязан терпеть, чтобы ненасытный Жук поел и ненадолго заткнулся. Земля должна была вкусить кровь греха сладострастия и распутства.       Полотенце девчонки упало на пол, оголило её тело. Она стояла перед ним обнажённая без тени стеснения, будто делала это тысячи раз. Будто это было её ежедневной рутиной уже долгие годы. Энни Доплер медленно, словно кошка, подошла к парню и положила худощавую руку ему на живот. Она стала на него наступать, чуть подталкивая, пока тот снова не опустился на диван. Он поднял подбородок и взглянул на неё снизу. Она продолжила давить на его тело, явно желая, чтобы он откинулся на спинку кровати. Но он напряг все мышцы, не позволяя ей доминировать над собой. Тогда девчонка потянулась, чтобы снять с него сумку, а затем и лонгслив, плотно заправленный в его чёрные штаны. Она резко дёрнула вверх его кофту, оголяя торс, опустилась ему на колени, нарочно скользнув бёдрами по ноге, и принялась осыпать поцелуями каждый шрам, каждый изгиб татуировки. Чёрные линии асемического письма тянулись от левой груди к плечу, спускались к локтю, текли по спине и исчезали под ремнём джинсов. Она, как завороженная, разглядывала абстрактные знаки и непонятные символы, благоговейно очерчивая их кончиками пальцев. Рисунки были выполнены с точностью и изяществом, тело Коллингвуда казалось расписным храмом. Она смотрела на него, как на дар свыше.       Доплер потянулась к пряжке, но её запястья внезапно оказались в стальной хватке. Лейн резко оттолкнул её, прижал к дивану и впервые за всё время взглянул прямо в её карие глаза. И снова — ничего. Ни отклика, ни искры, даже когда она обвила его бёдра ногами и прижалась всем телом. Ему хотелось только одного — поскорее покончить с этим.       Сумка с глухим металлическим звоном упала на пол, будто напоминая: пора действовать. Игра затянулась, и на скулах Лейна напряжённо заиграли желваки. Если бы на её месте сейчас была его Амели, всё происходящее стало бы почти священным, чистым выражением любви, доведённым до предела. Тогда он не чувствовал бы себя грубым, древним существом, способным лишь к холодной, бездушной жажде.       Он на мгновение потерялся в мыслях и ослабил хватку. Девушка тут же воспользовалась этим — ловко вывернулась, приняв его колебание за разрешение, и, ничуть не медлив, опустила ладонь на штаны чуть ниже ремня.       Энни разочарованно вздохнула — Лейн не испытывал абсолютно ничего, в то время как она извивалась в сладострастных муках. По её пульсу и судорожным движениям, он понял, что доза, которую она приняла незадолго до его проявления, высосала весь мозг — ей просто хотелось, чтобы её взяли, совсем неважно, как. Каждое её движение выдавало невыносимую, ноющую жажду разрядки.       Доплер приподнялась на локтях и припала к губам Лейна. Она слишком звучно и мокро всасывала его губы, гладила голый торс и временами задевала пальцами резинку его боксеров. Парень даже не прикрыл глаза. Его взгляд снова устремился в пустоту, будто он видел что-то. Слышал кого-то.       — Я мечтала о тебе, — девчонка оторвалась от его губ и взглянула в глаза. — Что же не так? Я так хочу тебя, что мне нужно сделать?       — Ничего особенного. Просто давай попробуем по моим правилам, — Коллингвуд плавно провёл руками по бёдрам девушки, устремился вверх по изгибам тела, поглаживая талию, задевая грудь. Он наблюдал за движением собственных ладоней и находился в какой-то прострации, гипнотизируемый неестественными движениями под её кожей, будто что-то хочет вырваться наружу. — Они несложные, — очертил ключицы и слегка сомкнул пальцы на шее, ощутил, как девчонка сглотнула слюну. — Просто нужно будет немного побегать и потратить больше времени. И да, мне тоже не терпится, — Лейн рывком оторвал Энни от себя и поставил на ноги. Кивнул на комод с одеждой и сказал одеться.       Пока Доплер копошилась в ящиках, едва стоя на ногах, парень погасил свет в трейлере. Он натянул свою кофту обратно, сумку вернул на место и закрепил её ремешки на груди. Подошёл к девушке сзади и наклонился к уху.       — Готова? — почувствовал неуверенный кивок. — Я даю фору. У тебя есть минута, беги и не оглядывайся, — секунда и острое лезвие размашисто полоснуло по тонкой руке Энни Доплер. По её предплечью начала стекать тёплая кровь. — Вперёд. В лес.       Девушка вылетела из фургона босая и побежала в лес. Вещество в её организме взяло верх над её опорно-двигательной системой: ноги путались между собой.       Она старалась считать про себя секунды, но через каждые три сбивалась и приходилось считать заново. Прошла ли минута? Или ещё нет? Хотелось обернуться, но он же сказал, что нельзя. Что ещё за игры такие? Она просто хотела, чтобы он её трахал с определённой периодичностью и ничего более. Весь вечер ждала появления, съела таблетку, чтобы ощущения были непередаваемые. Из всех мужчин, что к ней приходили, этот был самым странным. Она его не то, что не возбудила, он погнал её в лес, чтобы “поиграть”. Но Доплер была отчаянной, она была готова на всё. Нимфомания всю жизнь диктовала ей порядок действий в её жизни, отключая инстинкты самосохранения. И этот раз не был исключением.       Девушка посмотрела на руку. Чуть выше локтя она увидела относительно глубокий порез, из которого сочилась кровь. Такие обычно затягиваются и остаются ужасным, абсолютно уродливым шрамом, если не зашить. Ей это не понравилось. Она замедлилась. Необходимо было прекратить эту игру, всё уже давно перепрыгнуло за рамки дозволенного. Впервые в жизни ей действительно перехотелось. Она не была ценителем садо-мазохистских наклонностей и считала это противоестественным.       Энни зажала рану рукой и резко остановилась.       — Нет, — она обернулась и не увидела никого позади. Эта сцена всё больше походила на издевательство или какую-то глупую шутку. — Эй! Лейн? — в ответ лишь тишина. Девушка повертела головой, но всё, что она увидела — стволы деревьев, заросли травы и папоротника. Она ушла от своего дома не так далеко. Меж растительности ещё виднелись редкие огоньки из окон фургончиков. — Мне не очень хорошо! Я иду обратно.       Позади она услышала хруст ветки. Резко обернулась и слегка пошатнулась. Во тьме было абсолютно пусто. Тишина стояла звенящая и давила на уши до боли в перепонках. Энни начинала нервничать, она сделала шаг назад и тут же уткнулась во что-то спиной. Но там ничего не должно было быть…       Она заметила, как над ней нависло что-то белое. Сердце сжалось и подкосились ноги. Она медленно подняла голову. В нескольких дюймах от неё оказалась белая маска с бездонными глазами и огромным ртом. Девушка даже не успела закричать. Ладонь в чёрной перчатке накрыла её губы и сжала челюсть с нечеловеческой силой. Что-то громко хрустнуло внутри, и острая боль прошибла всё тело. Казалось, её зубы не выдержат давления. Энни забилась в ужасе и попыталась оттолкнуть от себя психа, но тот лишь сильнее прижал её спиной к себе. Адреналин в её крови подскочил, сердце забилось как у загнанного животного. Он нагнулся к ней ещё ближе. Бездонные глаза вперились в её лицо.       Вторая его рука схватила девушку за волосы на затылке и оттянула назад. Она почувствовала, как её скальп натянулся до предела. От боли потемнело в глазах. Энни задрожала, её ноги подкосились, и она почти рухнула на землю, но хватка Лейна была слишком крепкой.       — Я сказал не оборачиваться. Наверное, ты перенервничала? — Крик со всей силы толкнул девушку на землю. Она упала плашмя, больно ударилась грудной клеткой о землю. Весь воздух выбился из лёгких, и Энни начала жалобно хрипеть и скулить в попытках сделать хотя бы один вдох. — Но хорошо, я дам тебе ещё одну попытку. Однако будут некие ограничения, — голос убийцы был спокойным и мягким. Он схватил ступню девушки. Доплер на миг почувствовала, как холодное железо коснулось её щиколотки, а затем очередная боль пронзила её до кончиков пальцев. Крик перерезал ей сухожилия на правой ноге. Мышцы свело в судороге, девушка не могла даже кричать, только открывать рот в немом вопле. Лёгкие всё ещё отказывались выполнять свою функцию.       Он откинул ногу и обошёл Доплер. Наклонился к ней со стороны головы, нависая над её лицом. Она смотрела на него и понимала, что он последний, кто видел её живой. Энни чувствовала, как под маской он скалит зубы в довольной улыбке. Её тело забилось в агонии. Перед глазами появились звёзды, плавно переплывающие в цифры — воображаемый отсчёт до конца. Девушка чувствовала горячие слёзы, которые стекали по её лицу, крик застрял в горле и никак не мог вырваться наружу.       Убийца снова схватился за волосы на затылке. Рванул Энни за собой и она пискнула, когда почувствовала, что несколько прядей оторвались вместе со скальпом. Ей ничего не оставалось, как податься за ним и ползти по земле, сбивая колени в кровь и волоча за собой раненую ступню. Он потянул её вверх, заставил встать на ноги и снова наклонился ближе. Девушка взвыла от страха и боли.       — Шагай, — маньяк ткнул нож ей в шею и толкнул вперёд.       Девушка старалась не наступать на больную ногу. В босые пятки впивались мелкие камни и ветки. Она несколько раз упала, когда что-то острое вонзилось ей в ступню. Энни выжимала из себя все последние силы, хромала, пыталась бежать, едва волоча за собой ногу. Она шмыгала носом и тихо ныла, под нос приговаривала одно лишь: “Пожалуйста…”       Крик буднично шёл позади. Позволил девчонке оторваться от него на несколько шагов. Он разглядывал деревья вокруг через сетчатую ткань в глазницах маски. Продолжал насвистывать песню себе под нос и вертел кинжалом, рассматривал рукоять и временами кидал взгляд на Доплер, что смешно бежала, хромая на одну ногу, будто жалкая дворовая псина. Он склонил голову и ухмыльнулся. Убийца огляделся по сторонам. Энни ковыляла в неизвестном направлении уже довольно долгое время. Его жертва плелась в сторону Луизианы, всё дальше уходя в лес за километры от трассы и поселений. В голове у него возникла ассоциация с больным животным, которое уходит умирать, лишь бы никто не нашёл жалкое тельце.       Парень тяжело вздохнул. Он в одно мгновенье подскочил к девушке и сбил её с ног одной подножкой. Она рухнула на землю и тихо захныкала.       — Совсем сама справиться не можешь, уже который раз падаешь, — убийца присел рядом с ней на корточки и оглядел с ног до макушки, как кусок буженины на фермерском рынке. Он склонил голову и грубо ухватился за её затылок, резко дёрнул и заставил смотреть на себя. Её лицо было в грязи, губа разбита от падения, а из носа бежала кровь из-за подскочившего давления. Глаза опухли и заплыли от слёз. Жалкое было зрелище. Парень скривил губы от отвращения и небрежно отпустил её черепушку. Та снова обессилено шлёпнулась в грязь.       Он, совершенно не церемонясь, перерезал и второе сухожилие. Просто на всякий случай, в этом уже не было никакой надобности на тот момент. Энни вскрикнула и сильнее заревела, когда маньяк одной рукой подцепил её за талию и перевалил на спину. Он уселся на неё и ладонями провёл по лицу, как-то неприлично нежно стирая грязь со лба и щёк.       — Вот так. Другое дело. Посмотри на меня, Энни Доплер. Ты осознаёшь, почему ты здесь? — девушка замотала головой, не отводя взгляда от белоснежной маски с бездонными прорезями на месте глаз и рта. — Нет… ну, ещё бы. Слышала о Великом Чёрном Козле Лесов? — снова лишь отрицание и животный страх в стеклянных глазах. Крик опустил голову. — Шаб-Ниггурат? Нет? Что ж…       Убийца наклонился к лицу, практически вплотную прижался к ней. Он одной рукой вцепился в её щёки, второй опёрся о нож, который воткнул в землю в нескольких дюймах от её уха. Он втянул носом воздух и хрустнул шеей. Его будто ломало, дёргало и выворачивало, как одержимого. Девчонка под ним вся задрожала и перестала дышать, вперясь взглядом в его обезумевшие движения.       — Сама явилась ко мне. Шаб-Ниггурат — богиня тёмного плодородия и породительница исчадий хаоса, коим ты и являешься. Почему ты здесь? — он выжидающе уставился на Энни.       — Я… что ты хочешь?       — Почему ты ходишь по этой земле? Тебя не должно быть здесь.       Ужас в глазах напротив маски вырос вдвое. Убийца был абсолютно безумен. Молол какую-то невероятную чушь, пока Жук в его голове вертел его мозгом, как хотел, и противно хихикал, нашёптывая некогда прочитанный лавкрафтовский бред.       — Если ты отпустишь, я сама уйду.       — Нет. Это я должен тебя вернуть, понимаешь? Ты же самостоятельно ко мне явилась, это не просто так. Я связующий. Если бы ты не пришла ко мне, ничего бы не было. Но вселенная, сами звёзды показывают истину. Праведный путь, по которому я должен ступать. И буду, буду по нему идти, возвращать вас туда, где во тьме правит дикое и неукротимое. Мать кружится над тобой, а изнутри вырывается всё больше тварей. Я видел, как они пытаются прорваться сквозь твою осквернённую плоть.       — Нет! Пусти меня! — Доплер начала вырываться, она пыталась скинуть с себя Крика, но тот мёртвой хваткой вцепился в её шею и схватил свой нож. Он поддел её кофту и силой рванул ткань. Одежда разошлась на две части, обнажая торс девушки. — Господи, нет! Помогите!       — Ты можешь орать дальше, тебя никто не услышит здесь. На своих кривых козлиных ногах дошагала в такую пустошь, нашла же ведь дорогу! — Крик спустился чуть ниже и расправился с её штанами. Нижнего белья на ней не было. Убийца даже не смотрел на неё. Все действия выполнял машинально. Ему было отвратительно от её тела и он в который раз благодарил Бога, что ему не свойственно грехопадение. В голове был белый шум, кто-то шептал внутри, голосов было много, все разные, но хотели только одного: очистить и возвысить, возвысить и очистить.       — Молю, отпусти меня! Я сделаю всё, что хочешь! Пусти! — девушка извивалась под ним, пыталась скинуть с себя и ослабленными руками била его в грудь. Маньяк видел, как она захлёбывалась слезами, по её лицу была размазана смесь из подгнивших листьев, мокрой грязи и крови. Эта жижа попадала ей в глотку и та кашляла, срывая последние ноты своего голоса. Она орала так, что закладывало уши, боль в голове пронизывала черепушку и сводила с ума ещё больше.       В одно мгновенье Крику захотелось тишины. Внутри всё перевернулось, перед глазами расстилалась мутная пелена. Он ещё раз схватил девчонку за лицо, со всей силы надавил на соединение зубов и заставил её раскрыть рот. Он надавливал всё больше и больше, а затем обхватил её нижнюю челюсть и потянул вниз, словно собирался отбирать у пса дрянь, подобранную на улице. Доплер жалобно проскулила. Убийца продолжал оттягивать челюсть. С каждой секундой Энни орала всё истошнее.       Он поднёс нож к её рту и плавно, медленно, без дрожи в руках, начал вводить лезвие в рот. Поранил язык, постепенно разрывал ткани слизистой. Он наблюдал за тем, как его руки погружают в девичью глотку острие, как челюсть отходит от от верхней части черепа с периодическим влажным хрустом. Её рот заполнялся алой жижей вперемешку с пенящейся слюной. Она больше не кричала, просто хрипела и билась в агонии. Хотела сопротивляться, но тело окоченело от необузданного страха. Попытки бороться уже больше походили на движения парализованной старухи. В горле забулькало и заклокотало, когда с мерзким щелчком челюсть неестественно отвисла. Энни больше не могла закрыть рот. Кость просто болталась на лоскутах порванной кожи, переваливалась с одного бока на другой. Теперь она была отражением страшной маски, обладатель которой — самый настоящий монстр.       Нож уткнулся в надгортанник. Убийца развернул лезвие и резко вытащил оружие изо рта. Язык распался на две части, кровь хлынула с новой силой. Она струилась наружу и пачкала всё вокруг. Крик брезгливо дёрнул рукой, стряхивая с лезвия тёплую алую жидкость. Он смотрел на обезображенное лицо девушки и видел, что из её отвратительной пасти к нему тянутся щупальца, чёрные, как смоль, блестящие, будто покрытые отвратительной слизью. Они лезли к его глазницам, пытались обвить ноги, руки, шею. Хотели вывернуть его наизнанку и сожрать внутренности.       Шёпот в голове перерос в истошный крик. Он слышал смех Жука, как тот приговаривал, нахваливал и восхищался. Слышал, как десятки голосов, будто выбравшихся из-под земли верещали ему прямо в барабанные перепонки:       “— А-а-а! Убей! Убери! Убери!” — они кричали так, будто если маньяк не расправится с щупальцами, весь мир сгорит дотла.       Убийца взревел. В голове копошились тараканы, под кожей бегали сколопендры и жалили-жалили-жалили. Щупальца обвивали шею, он начинал задыхаться, воздуха не хватало. Хотелось выковырнуть ножом мерзких насекомых из-под кожи, избавится от личинок в голове, но голоса шептали, что исток находится прямо под ним. Он посмотрел на Энни Доплер, чьи глаза уже закатывались вверх из-за крайней степени шока. Он наблюдал, как её кровь поднималась с земли и тянулась к эфемерному существу, что левитировало над их головами.       Он не мог его описать. Это было нечто бесформенное, перетекающее и плавно извивающееся. Оно молчало и не имело глаз, но Крику казалось, что оно смотрит на него и хочет поговорить, но пока не способно вылезти из своего гиперпространства и вторгнуться в другое, более приземлённое.       Убийца некоторое время смотрел на переливающуюся сферу. Переводил взгляд на жертву и следил за потоками крови, тянущимися тонкими струйками к объекту над ними.       “— Йа, Шаб-Ниггурат! Великий Чёрный Козёл Лесов!” — вопли в голове затихали, изредка перешёптывались между собой. Убийца слышал их восхищение божеством, они подначивали его завершить начатое и отдать этой сущности то, что ей по праву принадлежит.       Крик занёс нож.       — Оно нуждалось в питании — и Оно больше не будет иметь в нём недостатка.       Руки резко опустились и всадили в центре нижней части живота, прямо над лобком.       — Он — Бог, а я — Верховный Жрец в Его новой жреческой иерархии.       Нож разрезал плоть снова и снова, утробные хрипы жертвы уже давно стихли. Лезвие идеально скользило вверх, к солнечному сплетению. Кровь пульсацией вытекала из раны.       — Йа, Шаб-Ниггурат! Всемогущий Козёл с Легионом Младых!       Крик вскинул голову и стал наблюдать. Он увидел, как сущность над головой стала растягиваться, сужаться, увеличиваться и уменьшаться. Что-то булькало внутри неё и пузырилось снаружи. Из её плоти вытягивались разные формы, которые в итоге принимали очертания лиц, застывших в мучениях и безмолвных криках. Это напоминало ему взрыв сверхновой. Колебания субстанции утихли, и яркая вспышка света озарила весь лес. Она почти ослепила убийцу, который стоял на коленях, задрав голову. Одними губами под маской он продолжал повторять слова о ритуале жертвоприношения, которые вычитал и зачем-то выучил наизусть из книги. Он не помнил автора, не помнил, где нашёл этот фолиант. Но помнил почти весь рассказ.       Сущность достигла своей самой максимальной яркости. Маньяк смотрел в центр самого ядра и не отводил глаз. Роговица краснела и иссушалась, слёзы текли бесконечным ручьём и впитывались в ткань балаклавы под маской. Секунда, и объект стал плавно угасать, растворяясь во тьме.       В лесу воцарилась гробовая тишина. Он посмотрел на свою жертву и коротко усмехнулся. Поднялся с колен и вытащил из кармана бедной Энни её мобильный телефон, который припрятал в свою сумку. Он схватил некогда живое, ещё тёплое тело за запястье и потащил к поляне с деревом, что расстилалась у полузаброшенной дороги старого Вудсборо.       Он мысленно вернулся к Амели и подумал, что она сияла для него ярче любого явившегося к нему божества. Она стояла выше каждого из них и была рождена, чтобы стать его путеводной звездой в этом отвратительном мире, который он так яро хотел уничтожить. Он уверовал в то, что она станет новым солнцем, когда воскреснут все мёртвые и настанет страшный суд.       Ему невероятно сильно хотелось приблизиться к свету. Уголки губ сами собой поползли наверх.