IV. Призрачное лицо

      Шон Дюбуа явился домой только в субботу, ближе к двум часам ночи. От него ужасно воняло потом, а волосы больше походили на птичье гнездо, чем на недавно обновлённую стрижку. Лицо заросло чисто европейской щетиной, хотя его азиатские корни всю жизнь диктовали обратное. Бритьё никогда не доставляло мужчине проблем, и скулы почти всегда сияли по-младенчески, редко обрастая колючими пеньками. Но спустя несколько дней работы внешний вид оставлял желать лучшего. Хотелось помыться. Залить глаза шампунем и водой, чтобы полопались капилляры и щипало аж до болезненных стонов. Лечь в позу эмбриона на кафель в душевой, и лежать там долго-долго, чтобы вместе с водой и грязью сливалось его прошлое, настоящее и будущее. Хотелось просто смыться самому.       Но полицейскому было не привыкать. Несказанно начинали злить слова Долорес. Они всё ещё эхом отдавались в его голове. Мол, не переживай, малец, здесь тихо. Так и загнёшься в архиве. Ага, как же. Молодой офицер знал, что был проклят. А ещё он знал, что вопреки своему проклятию всё равно останется копом до мозга костей, даже если однажды лишится памяти из-за пули, попавшей в голову, но не лишившей жизни.       Он взглянул на своё отражение в зеркале. Тусклый свет будто специально подчёркивал его нечеловеческую усталость и ощущение простуды в носу. В уголках глаз уже появлялись едва заметные морщины. Всё-таки через три года тридцать. Благо, ему по происхождению была гарантирована чуть ли не вечная молодость. Чёрт поймёшь, выглядел он и вовсе на шестнадцать, только вот мозги плавились. Кризис среднего возраста уже начал наступать на пятки и иногда диктовал свои правила: “Продай недвижимость, купи спортивный костюм и на велике сбеги в Арканзас, жить тебе недолго осталось, успей!”       Лампа на потолке пару раз предательски моргнула и на секунду погрузила комнату в кромешную тьму. Шон устало потёр лицо. Ему уже давно всё осточертело, но как же иначе? Однажды он дал клятву, положа руку на сердце, служить своей стране, и никогда в жизни он не предал бы самого себя и свои убеждения. С самого детства он мечтал стать тем самым хорошим копом и, к удивлению многих, эта мечта осталась с ним на всю жизнь. Мужчина опёрся руками о раковину и наклонился ближе, почти задел носом гладкую отражающую поверхность и сощурил один глаз. Резко отклонился. Оливковая плитка на стенах раздражала. Хотелось отодрать её ногтями, лишь бы она не отравляла жизнь, что и без того была похожа на непроходимое зелёное болото. Даже без света её оттенок рождал в сознании всплеск агрессии.       Мужчина вспомнил свою мать и отчима, за которого та вышла замуж и уехала в Америку. Так Дюбуа и оказался в Штатах. Ему было всего четыре, когда жизнь заставила его кое-как адаптироваться в новом для него мире, огромном, непонятном и совершенно неинтересном. До сих пор оставались яркими воспоминания о том, как дети из подготовительной группы издевались, пользуясь тем, что Шон не до конца выучил английский язык к семи годам. Иногда дразнили его странными каламбурами, которых он не понимал, иногда могли сунуть дохлого таракана в обёртке из-под конфеты. Однажды даже отловили детёныша опоссума и пытались сунуть бедное животное за шиворот кофты! Мимо не прошли и косые взгляды чужих родителей, которые шептались о фиктивном браке, говорили грязные шутки и показывали истинный американский расизм. Не сказать, что всё это сильно задевало его детскую натуру, но он всегда чувствовал себя странно. Даже сейчас, стоя перед зеркалом в ванной, он растягивал уголки своих глаз, чтобы ещё больше походить на китайца или японца. Кем он там был, он так за всю жизнь и не понял. Дюбуа усмехнулся, когда допустил мысль, что он точно так же издевался бы над полуазиатом-французом, если бы был обычным. Если бы был правильным.       Он умыл лицо и включил стиральную машинку. Главное — не забыть вытащить одежду через час, чтобы утром не пришлось бегать по дому, переворачивая всё вокруг, словно слон в посудной лавке, из-за затухшей и влажной формы. Граймс не потерпел бы, если бы будущий помощник, заместитель, в конце концов, явился на работу в джинсах и клетчатой рубашке. Все перспективы всегда рушатся, как карточный домик, если на испытательном сроке хоть немного оступиться. Ковырять носком кафель в отделении, пока шериф отчитывает его, как школьника, за отсутствие формы совершенно не хотелось. К тому же, с самого утра планировался пересмотр всех камер города, а затем повторный объезд районов, очередной визит места преступления и беседа с криминалистами.       Шон, сам того не замечая, начал совать нос туда, куда не просят. Из-за этого у него появилось гораздо больше дел и проблем, чем полагается обычному офицеру, только что прибывшему на службу в полицейское управление Вудсборо. Криминалисты молча сунули бумаги в руки Граймса, и Дюбуа жадно облизнулся, глядя в текст. В заключении было всё: ДНК жертвы, кровь жертвы, вещества, волосы жертвы, раны жертвы. Жертва, жертва, жертва… Но ни слова об убийце! Они не смогли обнаружить ничего, хотя копошились на месте преступления чуть ли не двое суток. Даже наркотики в крови они обнаружили, а следов мясника не нашли. Опознать труп было проще простого — изувер выбрал из никому не нужного и давно пропащего слоя общества — маргиналов. Крэкнутый на всю голову из трейлерного парка. Судимый за изнасилование и хулиганство.       Эдвард Пинкман давно пробил дно. На улицах всё чаще видели его под кайфом после очередной дозы. И кайф этот был бесконечным. Часами он с изогнутой спиной наблюдал за облаками, широко раскрыв рот. Хоть этот человек и был фанатом одного из самых дешёвых наркотиков, никто никогда не мог понять, откуда у него даже такие гроши на это. Он не проработал ни дня. А в последнее время стал ошиваться с малолеткой, которая рыдала громче всех, когда узнала о жестоком убийстве. Но ни слова о том, кто мог бы это сделать! В голову шли даже мексиканские картели, но у червяка-Пинкмана кишка была тонка для связей с ними. Всегда только мелкие сошки.       За три дня даже Гейл Уэзерс, чей подкаст вышел тем же вечером, успела нарыть ровно столько же, сколько нарыла полиция. Была пятница, и в шесть вечера, когда все уже были дома после сокращённого рабочего дня, она опубликовала большой пост в местной новостной группе в Фейсбуке и прикрепила к нему десятиминутное видео. Тут же посыпались комментарии, всё наполнилось слухами и бредовыми идеями. Журналистка всего за сорок восемь часов собрала сумасшедшее количество сплетен, порылась в самом грязном белье и умудрилась откуда-то узнать о четырёх школьниках, которые в ночь убийства находились на месте преступления. Она караулила их недалеко от главного входа в школу, на парковке у своей чёрной газели. Знала, что после занятий ребята все вместе пакуются в красный пикап Аарона и едут заниматься своими глупыми детскими делами.       Гейл Уэзерс ненавидела подростков. И когда белобрысая девчонка ткнула средний палец в камеру её видеосъёмщика — огромного мужика с бородой и щенячьими глазами — а в петличку сказала: “Иди к чёрту”, раздражение женщины полилось через край, и в своей машине она готова была придушить и себя, и мужика с щенячьими глазами.       Её спасением стал паренёк, назвавшийся Оливером. То ли мулат, то ли тотальный афроамериканец, она так и не поняла, да и разбираться не хотела в этом вовсе. Он что-то невнятно бубнил в её микрофон, очень старался ответить на все её вопросы и быть полезным. Журналистка бешено пучила на него свои голубые глаза и изредка облизывала губы, когда слышала описание трупа и то, что говорили им полицейские. Оли как-то слишком активно кивал, когда Гейл задавала уточняющие вопросы. Его неизвестно откуда взявшийся фанатизм по местной “Сплетнице” был очевиден, и женщине это было на руку. На камеру попала и смачная затрещина всё той же белобрысой стервы, которая, сцепив зубы, шикнула парню, какой он идиот, и повела его к пикапу.       Гейл Уэзерс ненавидела подростков, но эта компания была нужна ей, словно они были спасителями её давно загнувшейся жизни, которую она тяжело тянула за собой эти долгие годы. Она надеялась, что после такого невероятного репортажа никто не смог бы отказаться от сотрудничества с ней. Теперь её статьи могли прогреметь если не на всю Америку, то на весь Техас точно. А её блог смело перекочевал бы из формата “Gossip Girl” в один из самых узнаваемых новостных источников в мире.       Ага, конечно. Дюбуа усмехнулся. Журналистка была занозой в их задницах, потому что с самого начала следовала за ними по пятам, торчала на месте преступления и выкрикивала вопросы каждый раз, когда Граймс проходил мимо. Он был готов придушить её на месте, но единственное, на что хватало сил — полное игнорирование и громкие маты в закрытой полицейской машине. Кто-то из департамента слил ей фотографии, сделанные криминалистами, и крупицы информации. Она выгрузила их в сеть, совершенно не боясь наказания. К делам добавилась задача вычислить крысу и сунуть ей несимпатично заплесневелый сыр. Шериф пока лишь отмахивался. По его словам, она не препятствовала расследованию, поэтому привлечь её было нельзя. Сделать предупреждение — да, но кто их стал бы слушать? Точно не Гейл Уэзерс.       Однако у неё не было главного инструмента. Кто позволил бы ей просматривать камеры или читать полноценные отчёты криминалистов? Всё, что она писала — желтушный бред без единого доказательства. Она создала его только из-за своих корыстных целей и сеяла среди народа идеи, лишённые какого-либо смысла. Она даже сумела драматично закончить свою публикацию со словами: “Кто же убийца? Кто этот Жёлтый Король?” Уже и заброшенная лесопилка на окраине Вудсборо стала Каркозой, хотя каких-либо следов там найти не удалось. А очень бы хотелось, чтобы в одном из помещений было найдено кресло, украшенное цветами и ветвями терновника, на шипах которых свисали бы лохмотья убитых. Но его там не было. Ничего там не было, ни намёка на чужое религиозное творение. Полиция обнаружила лишь ржавую циркулярную пилу, несколько бутылок из-под дешёвого пива и всепроникающую пыль.       Ничего не имело значения. Дюбуа болезненно шикнул, когда бритвой полоснул по щеке. Та сразу же закровоточила и неприятно стянулась. Он нахмурился. Не хватало ему ещё одного шрама. Порез был неглубокий, но даже такой мог бы спокойно оставить след. А заживал бы и подавно несколько недель. Без пластыря не обойтись.       Шон очень долго пытался уснуть. Сначала звуки стиральной машинки заглушали навязчивые мысли, а ноющая боль в спине заставляла с мучением вспоминать о том, что его ожидал ещё один тяжёлый день. Он верил в то, что к концу недели они найдут хотя бы одну зацепку. Верил, но при этом понимал, что это практически невозможно. Он никак не мог смириться с мыслью, что убийца не наследил. Всё, что удалось заметить — пара отпечатков обуви в грязи у дороги. Одиннадцатый размер ноги, явно ботинки, рисунок как от тракторной подошвы. Модель — всё, что угодно, от Мартинсов до башмаков из Волмарта. Мужчина или женщина — неясно. Вообще ничего не понятно!       Молодой человек прикрыл глаза. Перед ними пролетели бесконечные строчки отчётов, которые были им прочитаны за пару дней. У него было ощущение, что он уже наизусть знал всё, что там было написано. И даже в попытках уснуть он прокручивал в голове всё, что помнил. Анализ образца почвы, взятого со следа обуви. Пробы в нескольких метрах и километрах от места происшествия. Всё, как обычно: фрагменты коры, мох, хвойный опад, органические остатки гнилой древесины. Было что-то ещё. Очень важное и совершенно иное. Шон ещё раз попытался напрячь мозги, смешно сморщил нос, но глаза не открыл. Всё тот же бесконечный текст и ничего более. По памяти он не смог воспроизвести тот ключевой момент, который искал.       Он был готов подорваться с постели и поскакать в участок в одних трусах и носках. Теперь заснуть у него точно не получится. Он мог надеяться только на внезапный обморок от переутомления и мечтать о нарколепсии.       Машинка отстирала и отыграла милую ненавязчивую мелодию. Дюбуа развесил свою полицейскую форму, а затем проворочался четыре часа на своей не совсем удобной кровати. Иногда на него накатывала дремота, но стоило ему глубже погрузиться в сон, как что-то заставляло вздрагивать так, будто он падал с обрыва. Шон психовал, шумно вздыхал и иногда бил подушку кулаком от злости. Нормально не спал он три дня, а когда выдалась такая возможность, организм сыграл злую шутку и издевательски подкидывал ему какие-то пограничные бредовые сны о висельниках и кишках. Мужчина мечтал о походе к врачу, чтобы ему выписали снотворное или лошадиную дозу транквилизаторов. С ними он мог бы заснуть даже на автобусной остановке или каждую ночь отсыпаться, как никогда.       Часы шли, и дневной свет стал проникать через жалюзи. Головная боль давила на глаза, а мозг будто кипел в черепушке. Звонок телефона разорвал гробовую тишину, что гудела в ушах Шона девять часов. Он скривился, по темечку словно с размаху ударили кувалдой, когда он потянулся за мобильником.       — Шон, — голос в трубке прозвучал с хорошо знакомой хрипотцой. — Помню, что дал тебе отоспаться сегодня. Не разбудил?       — Нет, — офицер подавил в себе смешок, — что-то стряслось?       — Всё нормально. Но тут была эта желтушка, Гейл Везерс. Сказала, что ей звонил убийца.       — Реально звонил!? — Шон подорвался с кровати и остановился посреди комнаты, бешено выпучив глаза на своё отражение в зеркале напротив. — А номер-то! Номер чей!?       — Хрен его знает! Скрыт он был! Написала заявление, предоставила запись звонка. Телефон тоже оставила на проверку. Ты знаешь, у нас нет оснований, чтобы запрашивать ордер на раскрытие данных о звонившем.       — Ну… — Шон взъерошил волосы.       — Ну, вот она и орала тут.       — Думаете, что смысла нет даже пытаться? Всё-таки дело такое…       — Чёрта с два. Сегодня сюда приедешь, подготовишь мне отчёт. Со всем. Фотографии, результаты анализов. Описание её конченого репортажа и все записи. Сразу же с ним к нашему идиоту-прокурору для аффидевита. Будем выбивать грёбанный ордер, потому что чем сильнее это затягивается, тем опаснее становится. Боги, я молю, чтобы она оказалась достаточно умна, чтобы провести трассировку!       Дюбуа молча согласился. Они перекинулись ещё парой слов с шерифом и распрощались. Дома офицеру было нечем заняться. Сон отошёл окончательно. Он сделал несколько кругов в гостиной, зашёл в коридор и проверил, высохли ли вещи, развешанные там на сушилке.       “— Не высохли”.       Шон вышел во двор и сделал глубокий вдох. Лёгкие сразу же наполнились неприятной осенней сыростью и тоской. Вокруг стояла тишина, хотя жил он практически в центре города. Ни машины, ни велосипедиста. На крыльце красовалась газета. И это было удивительно. Дюбуа наклонился и поднял макулатуру с земли, в недоумении скривился.       — Господи, где я оказался?       Он развернул бумагу и вгляделся в текст. Поймал ощущение, словно он в каком-то низкобюджетном фильме из девяностых. Не мог поверить, что в этом городе в самом деле время от времени развозили газеты и бросали их на порог. Шон был совсем маленьким, когда в последний раз увидел такого курьера. Это было больше двадцати лет назад, тогда он был на руках своей матери. Они вместе смотрели в окно, и она тихо напевала про День рождения. Ему исполнялось четыре года, и это был первый момент его жизни, который он запомнил.       Дюбуа пробежался по строчкам прессы. “ПРОКЛЯТЬЕ ВУДСБОРО”. Офицер скривился, подумав о том, что стереотипнее названия было придумать нельзя. Опустил глаза на текст и ничего нового не вычитал, всё то же сборище слухов и невесть откуда взявшихся реальных фактов. Сбоку от текста красовались фотографии той шайки школьников, которые искали себе приключений на задницу. И это было плохо. Ужасно плохо, потому что мотивы убийцы всё ещё не были ясны. Шон не знал, бить ли из-за этого тревогу, проводить ли очередной разговор с родителями, ехать ли в школу. Стоило ли вообще добиваться ареста местной новостной своры за то, что вряд ли использовали социальные сети с согласия ребят и прикрепляли их лица на главной странице газеты. Плевать он хотел, что это всё было взято из открытого доступа, где единственной фотографией Амели было её недовольное лицо с кривой улыбкой. Точно так же всё равно было и прессе, что позволила себе забыть обо всём человеческом и разводить болото там, где и так беспросветная жо…       В участок он приехал ближе к обеду, заранее продумав всё, о чём он напишет в своём отчёте. Перебрал записи из своего блокнота, в голове подмечая все детали. Под мышку сунул газету со своей веранды и поскакал в кофейню за своим любимым пончиком с малиновым джемом и приторной глазурью. Перекинулся парой слов с Шелли, которая несколько лет назад вернулась домой после обучения в университете и решила навеки связать свою жизнь с Вудсборо и кофеваркой. Шериф подкалывал Шона всю неделю, когда заметил его красные уши после разговора с официанткой. Она была красива, поэтому тот молча и мужественно стерпел все колкости и туповатые шутки. Но в этот раз Шелли не рассказала ничего нового, расспрос об убийце сменился будничным диалогом, и Дюбуа быстро ретировался, когда понял, что бумажки в участке гораздо интереснее милых глаз и сияющей улыбки. Важнее было спасти ту, чей взгляд уже давно лишился всякой искорки, а лицо больше походило на гримасу известняковой гаргульи на наружных стенах Нотр-Дама. Сохранить безопасность в городе и найти психопата. Добиться высшей меры наказания и любоваться тем, как тот дёргается на электрическом стуле, скручивается в страшные позы и захлёбывается пеной изо рта.       Как минимум только ради этого Шон Дюбуа бежал в Техас.

***

      Амели Осборн избегала Лейна как прокажённого. На вопросы друзей о том, как прошла их беседа, она отмахивалась и отвечала лишь одно:       — К чёрту его! Пристал со своими бредовыми идеями, чудила!       — Да что он такого сделал? Мне он показался нормальным…       — Оливер! Ты либо блаженный, либо тупой! Я не понимаю, ты чё, не видишь, как стрёмно он постоянно глазеет? Чувак, он буквально всегда выглядит как грёбанный Джаспер из “Сумерек”, — Амели чуть не разорвала лямку рюкзака друга, когда со всей дури схватила его в попытках привести в чувства. За день до этого он подрался с младшим братом и тот в отместку спёр его портфель и гневно надорвал несколько стежков у соединений ручек. Теперь Саллс тихо шикал, как только кто-то задевал его портфель. Боялся, что оставшийся школьный год ему придётся ходить либо с пакетом из Уинн-Дикси, либо с бабушкиной авоськой. Ни того, ни другого он не хотел, поэтому громко цокнул на подругу и просверлил её злым взглядом. Она тут же отпустила рюкзак.       Почему-то все ополчились против неё и считали мистера Коллингвуда если не красавчиком, то как минимум очень классным работником, который заслужил своё место несмотря на довольно юный возраст.       Но Осборн всегда видела что-то, что отталкивало её. Ловила во взгляде, мимике и движении рук. И этого было слишком много у этого чудилы. Она могла бы поклясться, что такие, как он, заканчивают в психушках или в тюрьмах. Но язык не поворачивался начать клеветать его по полной и делать картинки в фотошопе с намёками на схожесть с типичным скул-шутером. Потому что он слишком располагал к себе и всего за пару дней нашёл занятие доброй половине школы. Разум Амели заставлял её доверять этому чудиле, но она всё ещё боролась. Всё ещё пыталась найти железное оправдание тому, почему его кабинет стоит обходить за несколько метров, а лучше и вовсе не появляться на первом этаже. И Господь Бог, как же она хотела ошибаться!       — Мне кажется, тебе нужно пропить курс успокоительных, — Оли обиженно посмотрел на подругу, — либо наведаться к психиатру. Выглядит так, будто ты скоро будешь записывать видеоролики по типу “Пока из Манхэттена”.       Амели тут же стушевалась. Посетило неприятное ощущение, что она и правда больна чем-то серьёзным. Даже Саллс, который периодически выдавал что-то поистине странное и непостижимое для ума обывателя, сейчас взывал к девушке, умоляя её перестать нести чушь. И ей было обидно, потому что ни один человек из её окружения не разделял её мнения.       — Знаешь, я спрошу у Сидни. Если она скажет, что этот мистер Коллингвуд нормальный, я заткнусь и сама пойду к нему и буду выступать на каждом мероприятии, которое организует этот чудила.       — С чего ты взяла, что Сидни располагает достоверной информацией?       — Потому что вчера она упомянула, что как-то имела с ним дело в годы её средней школы.       Оливер нахмурился и задумался о чём-то на секунду. Будто сам пытался что-то вспомнить, достать из недр памяти. Он учился вместе с кузиной Амели в третьем классе среднего звена, они время от времени даже обедали вместе. Именно благодаря Сидни и образовалась нынешняя компания. Правда Прескотт в неё уже не входила. Она в целом была сама по себе и не имела привычки с кем-то враждовать или примыкать к отдельным группам. Она отлично общалась с Джейсоном и командой чирлидерш, с забитыми одноклассниками на уроке информатики и не брезговала усаживаться рядом с толстяком Чакки в кафетерии.       Поэтому Сидни Прескотт знала всё, знала про всех и была ходячей бочкой со всевозможными слухами и кучей информации, которую она держала в себе и не распространяла без надобности. Ну, только если своей двоюродной сестре.       — Давай-ка сейчас к ней и сходим, — Оли блеснул недобрым взглядом. Губы расплылись в хитрой улыбке, а красные дреды на голове на мгновенье словно вспыхнули адским пламенем в глазах Амели. — Она же в школе сегодня?       — Ну… Да, должна быть. Но, возможно, сейчас у неё тренировка. Всё-таки занятия почти кончились.       — Да ладно тебе, подруга, — Саллс закинул руку на плечо Осборн и по-дружески прижал к себе. Второй кулак положил на макушку девушки и опасно надавил. Та начала вырываться, как только почувствовала, что её волосы с минуты на минуту превратят в гнездо, — сходим, проверим.       Амели пыталась оттолкнуть Оливера, но тот был в разы сильнее. Его кулак ходил туда-сюда по темечку, запутывая светлые кудрявые волосы в ужасные колтуны, которые проще было бы выстричь, чем вычесать. Парень злобно похрюкивал, прижимая девушку к себе, а та лишь беспомощно пыталась ухватиться за его рукав или штанину, словно это могло помочь.       Осборн уже чувствовала, что макушка начала гореть. Было чёткое ощущение, что по середине головы красовалось озеро в лесу. Сил отталкивать Оли больше не было, поэтому она просто обмякла и перестала бороться. Были мысли резко схватить его руку и вцепиться в неё зубами, оставить добротный синяк на предплечье в виде своих зубов. Но за одно мгновенье стало настолько всё равно, что даже если на месте пышных волос и правда образовалась бы лысина, она просто пожала бы плечами.       Совершенное безразличие ко всему временами окутывало с головой. Она думала: “Ну типа… И что?” Даже после новости об убийстве она не могла о чём-либо думать и сильно переживать по этому поводу. Хотя в голове мелькали странно-радостные мысли о том, что в дыре под названием Вудсборо что-то наконец произошло. В голове шла борьба между безопасным существованием и поиском приключений. Пока что первый пункт побеждал. Но только пока что.       Рука над головой резко остановилась. Амели почувствовала, как Саллс слегка напрягся и стушевался. Будто ему обломали самое незабываемое веселье в его жизни. В голове уже выстроилась картина, где Оливера отчитывают за его издевательства над девушкой, а та стоит под рукой учителя и активно кивает, жалуясь на друга, чтобы ему влетело ещё больше. Ей стало смешно. Безумно захотелось начать тыкать в него пальцем, называя придурем. Надеялась, что ему влетит по первое число за испорченные волосы. Точнее за то, что их придётся наконец причесать. А сделать это было проблематично, ведь собственной расчёски у Амели никогда с собой не было. Её крупные кудри выглядели хорошо и без неё, если Саллс не решал испортить причёску.       Кто-то наклонился к ней сбоку, и она повернула голову. Вперенные в неё глаза быстро пробежались по лицу, очертив треугольник от правого глаза к левому и до губ, которые слегка дрогнули, стоило уловить это. Зрачки напротив словно расширились сильнее. Это действие было едва заметно, но оно врезалось в разум Осборн ядовитой стрелой, и девушка была готова поклясться, что видела, как на долю секунды мидриаз залил практически всю светло-серую радужку.       — Ты в порядке? — Коллингвуд прищурил глаза и глянул на Оли, а Амели отшатнулась назад. Если Лейн был ближе, чем в паре метров, по спине всегда бежал холодок.       — Да, нормально. Я ему его патлы скоро обрежу и будет вообще шикарно! — девушка ткнула острым локтем в бок друга, давя из себя улыбку. Ту самую. Кривую и брезгливую, прямо как на фото из новостной сводки. Парень запоминал каждую мелочь.       Его забавляло то, как Амели шарахается. Она совершенно не умела скрывать ни эмоций, ни отношения к людям. И чем больше девушка так себя вела, тем больше хотелось её поддеть и посмотреть, как она пугается. Его безумно раздражали её друзья, которые постоянно ошивались подле неё. Эдакие щитоносцы. И он взаправду видел их игральными фигурками, выточенными из дерева. Просто глупые деревянные солдатики с огромными щитами, чья роль — просто молча стоять и глазеть своими пустыми глазками. Защищать единственное умное звено — Амели.       — Ну, хорошо, — Коллингвуд посмотрел на ребят сверху вниз. Так, будто они были на голову ниже. Хотя Оливер ни разу не уступал Лейну в росте. В отличие от Амели.       — У тебя в любом случае волосы сейчас в разные стороны.       — Ага, в этом и суть. Я знаю, пофиг, — девушка руками слегка пригладила локоны. Коллингвуд проследил, как от этого движения её светлые кудри заиграли на свету.       Как же хотелось прикоснуться…       “— Да, да, да. ДА! Накрути локон на палец! Чувствуешь, как пахнет? Запах лаванды или сирени? Обязательно попробуй!”       “— Завались уже!”       — Амели, ты подумала над моим предложением?       Девушка напряглась всем телом. Уже была готова просто уйти, но шепнула Оливеру, что догонит и развернулась к Лейну. Она посмотрела на него, но тут же отвела взгляд. Не могла вытерпеть его. Было ощущение, что её сдавливало гидравлическим прессом каждый раз, когда Коллингвуд смотрел. Становилось слишком душно. И дурно.              — Подумала, — Амели начала нервно ковырять кутикулу на большом пальце правой руки. — Что будет, если откажусь?       Парень нахмурился.       “— Ничего! Только всё равно нужно заставить её петь!”       — Ничего. Только всё равно это влияет на твоё личное дело. Либо там есть факт участия в школьных мероприятиях, либо нет. Но решать тебе. Мне же просто нужен твой ответ, чтобы я мог проинформировать руководство.       Осборн вскинула голову и посмотрела на мерцающие лампы на потолке. В день их первой беседы мистер Коллингвуд выведал у неё, что та умела петь. Причём это когда-то было чуть ли не основным её занятием. Она даже мечтала о том, чтобы построить карьеру в этом искусстве. Но стоило поступить в старшую школу, как единственное хобби кануло в Лету. Надоело. И она искренне верила, что никто и никогда к ней не обратится с просьбой выступить на мероприятии. И уж тем более не думала, что для неё смогут выпросить место в хоре, в который у неё не получилось попасть. Было страшно. За три года она отвыкла от кучи глаз, смотрящих на неё на сцене. Отвыкла подавать свой голос на публике. Только иногда, когда никто не слышал, она могла распеться дома, вспомнить слова любимых песен и без музыки тянуть ноты, разрезая тишину дома силой своих голосовых связок.       — Да стрёмно мне, только и всего.       — Почему?       — Да потому что. Вот Вы пришли сюда, что-то делаете тут, думаете, что всё проще простого. Но не в курсе же, как всё в итоге обернётся, как тут дела обстоят?       — К чему ты клонишь? — Лейн обошёл Амели и облокотился спиной о стену. Ноги начинали ныть.       — К тому, что нельзя просто прийти и сказать: “Йоу, Амели Осборн! В курсах, что петь умеешь, я тут в хор тебя запихну, что скажешь? По блату. Плевать, что тебя тогда выпнули, как дворовую вшивую псину, даже не прослушав. Сейчас согласятся, потому что я попросил, а у меня мордашка милая!” — девушка за секунду выпалила всё, что думала. Плевать. Настолько было всё равно, что была безразлична его реакция. Пускай бы шёл и жаловался или ставил пометки у себя в бумажках.       “— Ну, давай! Лейн Равен Коллингвуд! Чего ждёшь? Шкатулки не умеешь заводить? Помнишь, у маменьки твоей была такая балерина певчая? Милая мордашка!”       — Просил не я, а ваша директриса. Если отказываешься, то настаивать не собираюсь, — Коллингвуд оттолкнулся от стены и направился в сторону своего кабинета. Его голову пронизывал ужасающий писк. И тут уже было не до шутливой фразы: “Угадай, в каком ухе звенит”. Звенело внутри черепной коробки, где-то в недрах серого вещества.       — Ладно, я согласна, — Амели бросила это вслед Лейну и смылась из коридора.       Сидни им не удалось найти. Тренировки не было, а занятия у неё кончились на час раньше. После школы ребята застряли на парковке местного супермаркета. Пикап Аарона стоял с включенным зажиганием, из приоткрытых окон едва слышно доносились басы и голос солиста. Амели и Эдит забрались в кузов машины и шептались о чём-то незамысловатом, потягивая сигарету одну на двоих. Аарон и Оли бросали друг другу пустую жестяную банку из-под содовой, легко подкидывая её на ногах и смеясь. Нефоры-футболисты, никак иначе.       — Кстати, Аарон, — Эдит позвала своего парня и сунула ему под нос телефон с открытой на нём картинкой. — Мне кажется ты похож на Албарна в его лучшее время. Парень нахмурился и увеличил картинку, раздвинув экран пальцами.       — Это ещё кто?       — Блин, тебе нормально вообще? Ты его песню только что сам включил.       — Я думал, он чёрный… Без обид, Оли.       Парень буркнул что-то себе под нос и продолжил пинать жестянку. Дело уже близилось к вечеру, леность начинала разрастаться по округе. Усталость к концу дня накрывала с головой. Работяги после своих смен шли с большими пакетами продуктов домой и зевали, зевали, зевали. Амели провожала каждого взглядом. Думала о том, что такой жизни она бы не хотела, но по какой-то причине всё вокруг успешно вело её к этому. Школа в захолустье, дай Бог какой-нибудь никому неизвестный колледж со специальностью “сортировщик мусора”, а потом работа сортировщиком мусора в этом же захолустье. Или в другом, если родители примут обратно.       Девушка провела большим пальцем по запястью. Пара неглубоких царапин отдала шершавостью под кожей, и Амели тяжело вздохнула. Пора уже прекращать. Но для неё тяжело. Очень.       — Короче, я в хоре буду петь.       Воцарилась тишина. Банка содовой шумно закатилась под пикап и упала в лунку водостока. Вдали кто-то то ли громко кашлял, то ли блевал.       — Ты хорошо себя чувствуешь? — Аарон первый прервал тишину. — Ты года два их помоями поливаешь, а тут решила вступить в эту цитадель тупизма?       — Просто Коллингвуд сказал, что это повлияет на моё личное дело. Я хочу попробовать. Может быть получится поступить в какую-нибудь консерваторию. Стать второй Хильдур Гуднадоттир или Ханцом Циммером. Хочу уже начать что-то делать.       Парни переглянулись. Им нечего было сказать. Всё равно никогда не поймут. Им ни спортивной стипендии, ни грантов не видать. Да и плевать им было на это. Один уже строил свою карьеру в интернете, а другой сразу после школы планировал сбежать в морпехи и был уверен в том, что его точно возьмут в рекруты.       — Да пофиг, — Эдит улыбнулась и положила голову на плечо подруги, — но клянусь, если я не услышу выступление, где вы будете петь про то, что кокаин вреден для нашего здоровья, я перестану с тобой разговаривать.       — У нас хор не такой большой, к сожалению, — Амели в ответ обняла подругу и прикрыла глаза.       Примерно через час Аарон подкинул Осборн к её дому. Махнул рукой на прощанье и уехал, подняв за собой клубы дыма. Оливер перед этим несколько минут пытался уговорить подругу поехать в гараж и послушать новую партию на бас-гитаре, но девушка ретировалась со словами: “Я думаю, не сегодня, брат”. А когда и вовсе он её достал, пришлось прикрикнуть.       — Я сказала: “Нет”. Значит, нет!       Домой идти не хотелось. Амели постояла перед входом, поглядела на последние лучи солнца, что окрасили горизонт в кроваво-красный. Подумав, обошла дом и уселась на лестнице веранды заднего двора. Из леса, что тянулся вдоль небольшой деревянной ограды, тянуло холодом. Он пробирался под одежду, и Амели поёжилась, но продолжила сидеть. Она подпевала себе под нос песню про маргаритку и ковыряла носком кроссовка землю.       Из-за деревьев послышался хруст веток. Осборн резко подняла голову и вгляделась в темноту. В глазах был расфокус. Она давно заметила, что зрение действительно упало. Не из-за головных болей или перенапряжения, а просто снизилось и бесило своей необходимостью в очках.       Меж оранжевой листвы появилось что-то белое. Мелькнуло на секунду и заставило девушку сощурить глаза, а потом и вовсе растянуть уголки век пальцами, чтобы поймать более чёткое изображение. Показалось, что на неё смотрел призрак — растянутый рот и глаза с бездонной тьмой внутри.       Она подскочила, не веря в то, что увидела. По телу побежали мурашки, и в эту же секунду поднялся ветер, что замогильным воем пролетел меж всех щелей. Амели развернулась на пятках, дрожащими руками достала ключи с брелоком в виде Крэша Бандикута и обернулась. Ну точно, на неё будто смотрел человек, что был скрыт под маской, проходившей на лицо с картины “Крика” Эдварда Мунка. Огромная связка путалась между пальцев. Трясущиеся руки не могли подцепить два нужных ключа, и Амели сильно встряхнула ими, издав звонкое бряканье. Лицо вдали дёрнулось и заплыло за ствол дерева, теперь выглядывая лишь наполовину.       — Чёрт, — Осборн наконец справилась со своей задачей, но прокляла всё, кода поняла, что дверь и так была открыта. Она хлопнула ею и закрыла на все замки. Проверила окна рядом, пробежала через весь дом, громко топая ногами, опустила засов главного входа и задёрнула шторы в каждой комнате на первом этаже.       Она вернулась к двери заднего двора. Слегка отодвинула шторку и одним глазом снова посмотрела вдаль. Пусто. Девушка вздохнула и отпустила занавеску. Мышцы во всём теле будто забыли о том, какая у них функция — держать равновесие было очень трудно. Голова кружилась и перед глазами застыла пелена.       Амели шептала себе под нос что-то невнятное. Старалась убедить себя в том, что ей почудилось, что то белое пятно — какая-нибудь тряпка, случайно попавшая на дерево, теперь развевалась на ветру и пугала невооружённый глаз. Она пообещала себе вернуться туда утром, сразу же после сна, снять проклятую ткань и сжечь её на кострище.       Осборн с силой одёрнула рукава куртки и зашагала в комнату. Вдруг в заднем кармане джинс она почувствовала знакомую вибрацию. Кто-то явно решил доконать её этим вечером.       “— Зуб даю, это придурок Оливер всё никак не отстанет”.       Она машинально смахнула ползунок пальцем, чтобы принять вызов, даже не взглянув на экран, и поднесла телефон к уху, готовая сказать ему всё, что она о нём думает.       — Ну чего? — повисла мёртвая, густая тишина. — Алло? — повторила она, и затем услышала странный шорох на той стороне. За ним — нервный, прерывистый выдох. Короткий писк на линии, больше похожий на сигнал эхолота, заставил посмотреть на номер звонившего, но вместо этого там красовалась лишь надпись о скрытом абоненте.       — Амели… — прошипел голос, жуткий, вывернутый наизнанку. Не электронная дикция, а нечто иное — хриплое горловое бульканье, приправленное скрежетом и металлическим присвистом. Словно существо, никогда не знавшее речи, пыталось сложить губы в подобие слов.       — Кто это? Придурок, только попадись мне, Богом клянусь, я мобильник этот запихну тебе по самое…       — Амели, не прячься…