Как лисица развеяла печали Генерала

Всеобъемлющая и всепоглощающая радость победе. Их мир — замкнутый круг всё новых и новых сражений, грозящиеся стать последними для целых городов. Биться с чудовищами для человека проще, потому что есть шанс этой самой «победы», чем над эфемерной стихией. Привозмогание над смертельной угрозой. Все Полуночные рейнджеры шли в этот бой отважно и борясь с самым главным врагом — своим страхом и сомнением. Стоит лишь одной неверной ноте появиться в их гимнах, как опасность диссонанса возрастает в геометрической прогрессии. А там стать монстром уже один шаг. База Полуночных рейнджеров грохочет от музыки и радостных возгласов. Пир. Праздник выживших. Льются слёзы по щекам, с подбородков капает алкоголь. Праздник. Праздник. Победа. Цзиянь улыбается и всех благодарит. Перед тем, как всё превратится в полнейший бедлам, он выступает перед солдатами с речью. Воздаёт по заслугам героям, отмечает необходимость работать дальше и что у Цзиньчжоу теперь есть ещё время спать спокойно. Жить. Просто жить в их мире уже ценнейший дар. Каждый должен эту возможность беречь. Каждую возможную секунду проживать с полной отдачей. Себе, общему делу, другому. Поэтому Генерал никогда бы не остановил солдат от этого пира. Напротив, он даёт все разрешения. Тем, кто хочет поскорее навестить родных — даёт отпуска. Тем, у кого семья — это их отряд, разрешает до рассвета веселиться. Только не дебоширить в переделах разумного, разумеется. — Наш Генерал — лучший! — Спасибо, Генерал! — Благодаря Генералу Цзияню мы победили! — Слава отваге Генерала Цзияня! Молва о черноволосом герое, который бок о бок сражался с Генералом, ещё не достигла всех уголков Цзиньчжоу. Но вот он. Улыбается и вместе со всеми веселится. Эту победу Ровер разделяет с каждым, и ему не нужны ни почести, ни медали. Он сделал то, что хотел. Что мог. Ровер вполне доволен проделанной работой. А вот Цзиянь такого же сказать о себе не мог. Он с улыбкой отнекивается от солдат, которые рьяно пытаются утащить его за стол. Отказывается от выпивки, ссылаясь на большое количество дел. Цзиянь коротко напоминает раненым не налегать на спиртное, чтобы не вызвать побочные реакции с медикаментами. Проскальзывает между танцующими и увиливает от цепких женских рук. Цзиянь безмерно рад победе и полностью разделяет всеобщее ликование. Только Цзиянь думает о длинном списке погибших. Людей, кто положил жизни ради этой победы. И от этого у него кусок в рот не лез. Сегодняшнюю бессонную ночь Генерал Цзиянь выбирает провести в окраинах базы. Он находит себе применение в патруле. Во время таких празднований ни о какой безопасности не могло идти и речи. Всех дозорных он сам отправил отдыхать, пока самолично выходит за пределы базы через южные ворота. Ночной ветер подхватывает его печали, завывает в унисон с его страданиями. Мятежный дух успокаивается как лоснящаяся длинная трава на склонах. Она как море, колышется волнами лазури под холодным светом серебряной луны. Вдалеке он замечает мерцающие огни Цзиньчжоу. Город сегодня будет спать спокойно. Они отбили у жестокой судьбы ещё один день. И так каждый раз. Каждое утро вставать и браться за оружие. Цзиянь не жалуется на свою долю, ему искренне больно от мысли, что все эти обычные люди, даже без меток Резонатора, готовы отважно положить свои головы на алтарь завтрашнего дня. В этот раз они перевесили, победили. Но сколько в следующий раз придётся заплатить? Колышется длинная трава как морская вода. Путаются его ноги в этих волнах. Он тоже выкупил своей кровью эту спокойную ночь. Верно ведь? Тогда почему у него сердце продолжает истекать кровью? За что он вновь и вновь платит? — И сколько ещё ты собираешься идти за мной? — беззлобно бросает Цзиянь. Ей ветер приносит его голос. — Пока вы не вернетесь в целости и сохранности. Ему не надо оборачиваться, чтобы увидеть эту лисью улыбочку с прищуром. И так отлично слышит в её ответе. — Ты не думаешь, что я последний человек, за которым стоит присматривать? — Я думаю, что за вами нужно смотреть в первую очередь, — приглушено отвечает лисица. Они замирают на местах. Цзиянь останавливается у края холма, а Шаньян не осмелится сделать шаг. Прохладный ночной бриз перебирает их волосы, ласкает кожу, а лунный свет поливает серебром всё, до чего может дотянуться. Редкие облака воздушными замками проплывают по звездному небу. Цзиянь не спорит с Шаньян, потому что знает бессмысленность этой затеи. Если она здесь, значит она хочет быть на этом холме, а значит это её холм. Наглая лисица не чурается наглеть без зазрения совести. И всё же Цзиянь улыбается. И впервые за эту ночь улыбка у него не вымученная. За неё не нужно платить кровью или жизнями. Всё так же не оборачиваясь, Генерал шагает вдоль невысокого обрыва. Его золотой взор направлен на далекие просторы. Шаги лисицы позади почти бесшумны. Не будь он таким сильным Резонатором, и не знай её столько лет, вовсе бы её присутствие осталось для него скрытым. И всё же вторая причина перевешивает здравый смысл. Он вполне ожидал пересечения их пути. — Как твои уши? — негромко задаёт вопрос Генерал, вновь заботясь о ком угодно, но не о себе. — Уже намного лучше. Не беспокойтесь об этом, Генерал врач. Цзиянь едва слышно цокнул языком. Вновь эта засранка издевается над ним. — Тогда почему ушла? Я видел, ты неплохо спелась с Ровером. Буквально. Я слышал. Будь это любой иной человек, Шаньян бы заподозрила того в ревности. Но это Генерал. Такое просто невозможно. — Вообще-то мы вас звали к себе, но вы даже Ровера не послушали. Он волнуется за вас. — Поэтому отправил тебя за мной? — Это была личная инициатива. — Тоже беспокоишься обо мне? — Нет, что вы! — сарказм резанул по ушам наигранной фальшью, — Я просто вышла полюбоваться луной. А вы встали на так полюбившийся мне холм. Тихий смешок легко сорвался с его губы: — Так и знал, что ты погонишь меня с него. Ты такая предсказуемая. Цзиянь оборачивается к ней лицом. Кончик пушистого розового хвоста вился крючком. Мохнатые уши стояли торчком. Распущенные волосы едва заметно колыхал ночной ветерок. Руки от волнения спрятала за спину. Острые коленки в легкой косолапости терлись друг об друга. Её форма Рейнджера безопасно открывала обзор на её метку Резонатора. Шаньян широко улыбалась. — Нет. Вы просто хорошо меня знаете. И я вас, потому что знала, что вы уйдете сразу, как заведете всех в их безудержном веселье. Довольная лисица быстрее замотала хвостом, словно ожидая похвалы за свою наблюдательность. — Ты знала, что у тебя глаза в темноте жутко горят. Прямо как у кошки. — А?! А Цзиянь заливается смехом от поставленной в неловкое положение лисицы. Он всё смеется, когда девушка достаёт запрятанное в складках формы зеркальце. Осматривает своё лицо и неловко поправляет чёлку, словно пытаясь за ней горящие глаза спрятать. Шаг за шагом, словно через толщу воды, Цзиянь преодолевает расстояние между ними. — Пошли. Будешь ими как фонариком светить. — Это возмутительно! Прекратите смеяться над моей физиологией! Зачем нам фонарики, луна и так светит ярче солнца. Лисица всё не успокаивается. Пытается отстоять свою ущемлённую лисью гордость, даже когда Генерал её разворачивает за плечи в сторону более пологого склона. — Пойдём уже. А то на твоём любимом холму всю траву вытопчем. И хвост твой всё выметет. — Я тебя покусаю! Не скажет же Шаньян ему о том, что ей плевать было на этот холм и эту траву. Она добилась своего. Генерал теперь смеется как надо, и пускай, что над ней. Это уж как-то лисица да переживёт. Ей главное слышать его умиротворённое сердцебиение. Видит приподнятые в улыбке уголки губ. Уставший покой в золотых змеиных глазах. Вот бы забрать все его печали было бы проще. — Знаешь, — начинает Шаньян так, как разговаривают с товарищами. Хватит этих игр в Генералов, — Как разведчица, я… Первая сталкиваюсь с бедой. Те наши, что за рубкой сидят, они тоже знают, какого это. Эта надежда в первые секунды, когда ты молишься о том, чтобы показатели всего-лишь просбоили. Секундная вспышка. Случайность. Что угодно, но не беда. Когда ты видишь первые застывшие капли… Я молилась, чтобы глаза меня обманывали. Но самое болезненное, это сообщать о беде. Наверное, врачи такое же испытывают, когда понимают, что пациент всё же болен неизлечимо и придётся ему это сообщить. Только я несу весть, которая унесет за собою далеко не одну жизнь. И я понимаю, что не виновата в этом. Не я убийца. Но я её гонец. И всё, что я могу, это поскорее сообщить о её приближении. Она не плачет, потому что в этот день можно оплакивать только погибших, но не себя. — Ты всё сделала правильно. Если бы ты не сообщила, мы бы не успели начать подготовку настолько заранее. Ты вернулась живой оттуда. А это уже самое важное. — Я это рассказала не потому, что ищу поддержки в тебе. Я о том, что все мы о чем-то сожалеем. Но продолжаем делать свою работу. Выполнять свой долг. Поэтому не вини себя, Цзиянь. Мы сегодня празднуем победу, а не поражение. Вместе. А это уже самое важное. Сердце пропускает удар. Она всё говорит о чем-то другом. Цзиянь всё никак не может расшифровать этот сигнал. Он видит это в горящих янтарных глазах, в хвосте и мягких ушках. В её улыбке. В её непреодолимом притяжении к нему. Лисица то и дело сталкивалась с ним плечом, словно пьяной походкой. — Ты замерзла? — в пол голоса. Почему-то именно за это его бестолковые мозги цепляются в первую очередь. А Шаньян вздыхает тяжело. Улыбается неутешительно. Ушки чуть прижались к голове. — Ты вообще меня слушал? — и пихает его в плечо вполне ощутимо. Так, что на этот раз Цзиянь отшатывается в сторону, едва устояв на ногах, — Я для кого стараюсь? Неблагодарная ящерица. — Встречный вопрос. А я о ком забочусь? Сейчас достаточно прохладно. Не хватало, чтобы ты присоединилась к раненым в лазарете с простудой. — Цзиянь! Ты просто невыносим! С прижатыми к макушке ушами лисица в ярости уходит прочь. Цзиянь уже хотел её побежать догонять, потому что опасно в ночи одной расхаживать, будучи не готовой к бою… Но лисица лишь находит первое попавшееся бревно и садится на него, спиной к Генералу. Вид как раз открывался превосходный. На горящий сонными огнями город. Он не бежит за ней. Напротив, идёт медленно, прогулочным шагом, давай лисице остыть, и самому подумать о свое провинности. Может ему вовсе стоит помолчать? Он правда ничего уже сделать не может. Мертвых не вернуть. Разрушенное едва ли возможно починить. И всё же они оба живы. И Цзиянь согласен с Шаньян. Это уже лучшее, что они могли сделать. Выжить. Лисий хвост зло метается по сторонам, когда мужчина опускается на вторую половину бревна. Достаточно рядом, чтобы почувствовать тепло. — Извини, если задел твои чувства, — и тут же добавляет, чтобы не выглядеть ещё более глупы, — Я правда слушал. И я признателен тебе, за твою заботу обо мне. Спасибо, что поделилась со мной своими переживаниями. Спасибо, что тратишь на меня время, хотя я для тебя такой невыносимый. На последнем он издал невольный смешок. Лисица же смотрела на него, как на умственно отсталого: — Ты серьезно из всего привязался именно к этому? Что я тебе считаю невыносимым? — А разве оно не так? — со внезапной горечью отозвался Цзиянь. Его взор устремлен вдаль, на просторы посеребренные луной и теплые огни города. — Так то оно так. Но улови бы ты суть, для тебя бы эта фраза раскрылась с другой стороны. — У тебя сегодня настроение поговорить загадками? — Мне всегда казалось, что я вполне прямо всё говорю и делаю. Но ты, словно специально всегда отворачиваешься и ничего из этого не видишь. — Вс… Цзиянь оборачивается к лисице и встречается с ней взглядами. Она сидела нога на ногу, уперлась локтем в колено и оперла подбородок о ладонь. И неотрывно смотрела прямо на Цзияня. Даже когда тот обернулся на неё. Не отвела горящий взгляд. А тот в испуге отворачивается. Лицо обдало кипятком. Как же Цзиянь рад, что сейчас достаточно темно, и его позора она не увидит. — Вот об этом я и говорю, — вздохнула Шаньян, — Ладно. Наверное, мне тоже не стоит так издеваться над тобой. Прости. Давай хотя бы просто посидим так. Здесь красивый вид. Что-то не так. Цзиянь точно это ощущает. Страх что-то упустить безвозвратно не даёт ему спокойно сидеть на жестком бревне. Он мечется глазами по пейзажу, но так и не зацепившись ни за что, находит точку концентрации на собственных руках. Точнее на железных когтях формы правой руки. — Я понимаю, что жертвы на этой бесконечной войне всегда будут. Даже если я один, совсем в одиночку, буду сражаться, я не смогу уберечь абсолютно всех. Без Ровера в этой битве я бы не победил. Но… Нет, не это меня съедает. Лисица с показательным безразличием молчит. Не двигается. И даже хвост замирает в опаске. Ночной ветер ласкает траву и кожу. — В прошлый раз, это бедствие мы встречали с предыдущим Генералом. Тогда всё было безумством. Подготовка, тактика, начало… Мне ничего не оставалось, кроме как вмешаться. Но в этот раз… Всё зависело от меня. И это оказалось труднее, чем я думал. Молодой Генерал прогибается под тяжестью своих темных дум. Его голова опускается с плеч, руками опирается на расставленные колени. Он весь сжимается, становясь не столь высокими и широкоплечим. Словно обычный слабый человек, а не человек-армия. — Но я буду стараться дальше. Изо всех сил. Голос Цзияня становится всё тише и тише. — Если меня назначили Генералом, значит на это была веская причина. Так ведь? Он ожидает, что Шаньян разразится криком. Начнет бить его в шутку, совсем не в шутку кусаться. Сам знает, глупости говорит, но… Лисица размыкает его сжатые ладони. Разводит его руки в стороны, заставляет выпрямиться. Её внезапно становится слишком много в личном пространстве. Запах пионов и жасмина обрушивается на Цзияня волной, не позволяя отбиться. Шаньян обнимает его за шею, устраиваясь на коленях и шепчет на его ушко: — Похвально быть в твоем положении не столь самонадеянным, но ты совсем принижаешь свои силы. Почти мурлычет. Цзиянь может покляться, что чувствует вибрацию глубоко в её грудной клетке. Хотя, может это его бешеный стук сердца. Бьется навстречу к её. Через кости, плоть и одежды. Она теплая. Нет, она горячая. Лисица обнимает его и Цзияню становится почти жарко. От неё пахнет ярко, ароматы рисуют на ветру картины. Он бы с удовольствием их рассмотрел внимательней, но всё растворяется с её нежные поглаживаниями по голове. — Ты молодец, Цзиянь. Ты отлично справился. Больно. В груди больно. Горечью наполняется рот. Цзиянь морщится, руки сами находят место на её талии, ни то придерживая, ни то желая снять с себя. А её руки всё глядят его по голове, словно ребенка, словно собаку какую-то. Нос пощипывает. — Что ты… делаешь? — Позволь мне эту шалость сегодня. Мурашки прокатываются вслед волне жара. Она проходит через него всего, выбивает воздух из лёгких и кружи голову. Не даёт сориентироваться. И он тонет, в этом море лоснящейся травы, серебра луны в её розовых волосах и горящих жарким солнцем глазах. Вертикальный зрачок почти полностью круглый. Закрывает солнце, словно во время затмения. — Это моя награда. За все старания. Да, это точно затмение. Помутнение рассудка. Бред больного. Она точно заболела. Потому что иначе Цзиянь не понимает, почему она это всё делает. Шаньян опускает свои губы поверх его. Прижимается ощутимо, с едва заметной влажностью, но так нежно, что всё внутри Цзияня переворачивается. Он словно выныривает из эфирного моря, голова кружится, не вдохнуть. Потому что стоит распахнуть рот подобно рыбе — а там она. Её горячие губы, целующие со сдерживаемой страстью. С желанием забрать ещё больше, чем себе позволила лисица. В этот раз её совесть проснулась. Когти оставляют зацепки на черной ткани формы. Царапают щеки и находят чешуйки. Дышать. Дышать. Дышать. Черт. Выдох. Судорожный, едва не откашливая воду из лёгких. Вдох. Отчаянный, ничего кроме запаха пионов и жасмина. Выдох. Он испускает дух. Шаньян отстраняется от Цзияня с таким видом, будто он взаправду для неё умер. — Почему? Единственное, что лисица получает от него помимо бешеного биения сердца. Оно как барабаны, зовут её на древнее сражение. Битва за неподвластное ей сердце. Или хотя бы кроху его внимания. Всего немного. — Захотелось. Давно хочется. Хочу. — Прихоть? — Наглость. Иначе бы уже никогда не получила этого. Уши её были прижаты к голове, словно их и вовсе не было. Цзиянь в растерянности. Он совершенно не понимает, как ему стоит вести и как понимать всё это. Сердце колотится, внутри всё ещё ничего не встало на место, и кажется уже не встанет. Потому что когда лисица вскакивает с него, ему всё ещё плохо. Плохо, когда она убегает прочь. Плохо, когда зло бьёт по своим ватным ногам, так и не сумев нагнать наглую лисицу и заставить ответить по заслугам. Но печалей больше нет. Она всё выпила. Этот яд. Заставив на его месте распуститься удушающим цветам. Пионам и жасмину.