18.

В голове у неё было тесно, словно там собралось слишком много людей: проблески незнакомых аристократов, казнённых в прошлом, эшафоты с жадными до зрелища толпами, палачи в капюшонах, сверкающие топоры и мечи — всё это вспыхивало в её сознании, как чужие, ускользающие воспоминания, скользящие где-то на краю зрения. Это было странным отвлечением, но если так будет и дальше — это обещало стать настоящей проблемой. Но прежде всего он был там — через их связь, теперь куда более крепкую, тугую и настоящую, чем когда-либо прежде. Его разум ощущался тяжёлым, придавливающим её всей своей многолетней мощью, словно тяжёлое, потемневшее облако, надвигающееся на горизонт, готовое поглотить голубое небо и яркое солнце. Она подозревала, что так будет всегда — вечная борьба света и тьмы у неё в голове, если только… если только всё не превратится в унылый серый дождь, где не будет уже различия, что правильно, а что нет, где свет и тьма сольются воедино. Прищурившись от утреннего света, она открыла глаза и увидела незнакомую комнату. Тяжёлые, широкие балки старого дерева подпирали высокий потолок, а стены были сложены из светлого камня, почти белого. Бледный солнечный свет лился сквозь высокие арочные окна с витражами, рассыпая по комнате ромбы красного, зелёного, жёлтого и синего. А за её спиной тепло — исходящее от другого тела. Скорчив недовольную гримасу, она попыталась убедить себя, что просыпаться так, на рассвете, в его объятиях — это ей не по вкусу, что в этом что-то неправильное, что она ненавидит эту вынужденную близость, что она этого не хочет. Но она знала, что это неправда, потому что… так было удобно, и правильно, словно её тело, разум и душа чувствовали себя спокойнее, когда он рядом. Будто так и должно быть, словно чувство принадлежности пустило корни так глубоко, что стало частью её самой. И всё же она не могла позволить этому чувству расти и укореняться, потому что он — злой деспот, безумец, и ей следовало бы помнить об этом всегда, какой бы покой он ни дарил. Взглянув через плечо, она подумала о том, что он и близко не выглядел так, каким был внутри — старым, злобным, осквернённым до костей, как подсказывала связь. Напротив, он был по-прежнему красив, растрёпанный после крепкого сна, свернувшийся вокруг неё, словно змея вокруг прогретого на солнце камня. Он открыл один глаз, глядя на неё, и притянул ещё ближе. Смешанное чувство жара и ярости вспыхнуло в ней, и она рявкнула, оглянувшись через плечо: — Как ты смеешь держать меня без моего явного согласия! — И тебе доброе утро, — пробормотал он, но на таком близком расстоянии она отчётливо видела и чувствовала, что он едва сдерживает смех, хотя на его прекрасно очерченных губах дрогнула лишь едва заметная усмешка. Это только сильнее разозлило её, ведь было совершенно очевидно: он наслаждался её гневом слишком сильно. От связи исходило довольство, словно он смаковал её ярость, даже… восхищался ею, и это заставило её прищуриться, когда волна злости нахлынула с новой силой. Словно видение издалека, в её сознании всплыла чужая память — точно не её собственная — как коренастый рыжеволосый мужчина в пышной, но старомодной одежде с золотым обручем на нарядном колпаке держится за живот, заливаясь смехом, а его разъярённая жена почти шипит от злости, обвиняя его в том, что он слишком уж долго глазел на её юную фрейлину. С изумлением Гермиона поняла, что это была сцена с Анной Болейн и её мужем Генрихом VIII. Неужели все эти люди в её голове — эти обрывочные воспоминания — были теми, кого казнили или убили на территории Тауэра? И почему, как они оказались у неё в голове? Внезапно её глаза сузились, словно она уловила связь. — Ты сказал, что никто не умрёт, — произнесла она мрачно. — Никто и не умер, — легкомысленно ответил он, лениво поглаживая её руку, глядя на неё сверху вниз, упиваясь видом её обнажённого тела. Внутри него осколок её души вспыхнул, словно сверкающий алмазный осколок в его сердце, пульсируя собственной силой и светом, озаряя тёмные закоулки его души, отбрасывая резкие тени на стены, освещённые её светом. — Они умерли, они внутри меня, я их чувствую, — сказала она, постучав пальцем по виску. Волдеморт лениво улыбнулся, глядя на неё и разглядывая нежную кожу её тонкой шеи. — Они уже были мертвы, какая разница? Ведьмочка нахмурилась: — Ты спросил их, хотят ли они отказаться от своей призрачной жизни? Это такая же смерть, если хочешь знать моё мнение. Теперь они… встроены в нас, использованы как строительный материал для того, что бы ты там сделал с нашей связью. — Звенья в цепи, — беззаботно сказал он. — Они соединяют куски моей души, сплавляя их с твоей, так что их призрачная жизнь наконец-то обрела смысл. — Ты спросил их? — упрямо повторила она и через связь к нему просочилась её мысль: …будто он только что не использовал трагические смерти и застрявшие души десятка людей в своих целях — как он может быть таким бессердечным? Вместо того чтобы упрекнуть его в жестокости — или, может быть, она посчитала, что в этом он уже безнадёжен, — она сместилась, и он почувствовал лёгкое неудобство, не зная, рассмеяться ли ему или смутиться. Но вслух она спросила: — И… зачем, собственно, твоей душе нужно было соединиться заново? Он усмехнулся, уткнувшись носом в её шею: — Разумеется, я их не спрашивал. Они мертвы, неудачники, цепляющиеся за забытое существование в виде пустых оболочек, зачем им мнение? Что касается моей души… она была расколота, понимаешь, в целях безопасности, а это… модификация. Улучшение. Очевидно, её этот ответ совсем не удовлетворил. Подозрение вспыхнуло через их связь, и она спросила: — Расколол свою душу? Ради Мерлина, зачем это может быть мерами безопасности? Предполагаю, что без убийства тут не обошлось — это единственное, что я знаю, что может повредить душу навсегда. — Абсолютно верно, — протянул он лениво. — Но я выяснил, что разделение оказалось слегка слишком… необратимым. Мне нужно было отслеживать фрагменты, чтобы сохранять контроль, а не терять их полностью. — Так, — протянула она, бросив на него взгляд, полный недоверия. — Значит, все эти побрякушки, эта чаша — и змея, ради всего святого! — тоже имели к этому отношение, раз ты включил их в ритуал? Ты правда прятал куски своей души в предметах? Её насмешка была очевидна — она сочилась из каждого слова и била через связь, давая понять, что она считает его безмерно глупым. Чувствуя раздражение, он передал ей едкую мысль через связь: — И в тебе, дорогая моя, не забывай, что и кусочек твоей собственной души теперь во мне, благодаря этой связи. — Я, между прочим, никого не убивала, чтобы расколоть свою душу! — почти выкрикнула она, развернувшись и сверля его взглядом. У его плеча её волосы снова словно высекли молнию, и лёгкий разряд пробежал вниз по его телу, сотрясая его до самого основания. — Как ты сама сказала, — с лёгкой улыбкой ответил он, — призраки действительно перешли грань в ритуале. Может, они и не умерли, но твоё участие и их Переход оказались достаточными, чтобы оставить маленький надрез на твоей душе. Теперь он часть меня, так же как и ты хранишь частицы моей души. Мы связаны. Это значит, что сама наша жизненная сила теперь связана. Девушка моргнула, будто не могла поверить. Медленно, сквозь зубы, она прошипела, сдерживая внутри ярость — ярость, что жгла и его изнутри, как вулкан, готовый рвануть, лава поднималась всё выше, нестерпимо горячая: — Ты сделал так, что моя жизнь зависит от твоей, да? Ты… ты… чёртов ублюдок! С рычанием он не сдержался — прижал её к постели, накрыл своим телом и поцеловал так, будто от этого поцелуя зависела их жизнь — их общая жизнь. Поцелуй застал её врасплох, и ещё больше — то, как его жажда, словно яд, впиталась в её кожу, превращая ярость в жар совсем иного рода. Он устроился между её ног, раздвигая их шире, и тёплым, тяжёлым основанием члена тёрся о её чувствительный бугорок, дразня её. К своему удивлению, она уже была влажной, готовой принять его, будто её тело жило отдельной жизнью. Или его жизнью — ведь теперь его эмоции явно могли влиять на её тело так же сильно, как и на её разум. Глухо рыкнув, он медленно вошёл в неё, прокладывая себе путь в ещё больную, изрядно натруженную плоть, растягивая её и прижимая к матрасу. Она сжалась вокруг него, будто пытаясь не пустить, но он только зашикал на неё, проходя внутрь до самого основания. — Ты моя, а я твой, — пробормотал он, — связаны душой, связаны телом, и… С рычанием она всё же нашла в себе силы возразить: — Не по собственной воле, нет! Плевать мне на этот брак, плевать на твою связь, я не твоя, ты не мой, и… — Ты моя. И будешь моей, — прорычал он, двигаясь в ней всё быстрее, и в этот миг его глаза на мгновение вспыхнули красным — чудовище внутри дало о себе знать. Через связь она почувствовала странную боль — как будто он ждал от неё чего-то большего — и тут же, резко, вспыхнул стыд, такой сильный, что он не хотел, чтобы она видела, как он нуждается в ней. Этот укол стыда смыл её собственное чувство вины за то, что она только что соврала — пусть ей и хотелось, чтобы её отказ был правдой. Вместо того чтобы об этом думать, она уцепилась за ощущения — за то, как его член скользил в ней и из неё, как это было странно приятно, приятно до дрожи, до почти оргазма — если бы только чуть больше трения в нужном месте… Он уловил её мысль, запустил руку между их телами и грубо, быстро принялся тереть её чувствительный бугорок, будто не желал больше терять времени на нежность. Но этого оказалось достаточно. С протяжным стоном она разлетелась на куски, сжимаясь вокруг его члена, когда волны жара и удовольствия накрыли её с головой и потянули его за собой, в тот же омут блаженства. Оба они содрогнулись, когда он кончил в неё, глубоко и жадно. Оба молчали в послесвечении. Он перекатился с неё на спину, но тут же притянул её к себе, устроив на своей груди. Она слушала, как его сердце медленно успокаивалось — от быстрого, неистового бега к ровным, тяжёлым ударам — и сама чувствовала себя будто лишённой костей, растворённой в золотистой дымке. Но как бы там ни было, её разум не знал покоя, и очень скоро он переключился на странное новое будущее — с ним в роли её короля, а её самой — королевой всего сущего. Какой будет её жизнь в роли волшебной королевы? Что это значит и чего от неё будут ждать другие? И как, чёрт побери, ей удержать его от ужасных и чудовищных поступков, когда у него в руках теперь столько власти? Её беспокойный ум тут же начал рисовать картины: как она выставляет себя дурочкой, не зная королевского волшебного этикета; как он уничтожает половину населения за малейшую обиду; как она упускает шанс изменить мир к лучшему из-за собственной неопытности или, что ещё хуже, переоценивает свои возможности, выставляя себя глупой и самонадеянной девчонкой, не справляющейся с возложенной на неё ролью; как он перебивает её, осаживает, унижает на публике… Чем дольше она об этом думала, тем сильнее разрасталась её тревога, затягивая в водоворот всё более неловких и унизительных сценариев, пока она не оказалась в какой-то лихорадочной тревоге — что она провалится. Провалится как королева, провалится в попытке сделать мир лучше и провалится на глазах у всего мира… В конце концов она не выдержала — не могла и представить, как встретит первый день своего правления, ничего не зная, — и тихо выдохнула в его грудь: — А что вообще делает волшебный король и королева? Он тихо, глубоко хохотнул — звук отозвался в ней глухим эхом. — Поглядим, — сказал он. — Прошло больше тысячи лет с тех пор, как были последние, так что никто не скажет, правильно мы всё делаем или нет. Ты не сможешь провалиться, Гермиона, потому что ты сама задаёшь планку. Со мной. И странным образом в этих словах было что-то успокаивающее — хотя любое сотрудничество с Волдемортом и не должно было бы казаться таковым.

***

Нарцисса сделала реверанс, проводя Риту Скитер в приёмный зал Тауэра. — Ваше Величество, — сказала она с бесстрастным лицом, хотя в голубых глазах плясали смешинки, — репортёр Рита Скитер прибыла на встречу, как вы и просили. Гермиона почувствовала, как в ней вскипел гнев, едва она увидела льстивую ухмылку на этом ужасном, невыносимом лице. Сидя в своём кресле — из тёмного дерева, с извивающимися змеями, ползущими по ножкам и спинке, и красными бархатными подушками, а над изголовьем — большая позолоченная корона, обозначающая её новый статус — она уставилась на Скитер каменным взглядом. — Ваше Величество, — пропела Рита, приседая в глубоком реверансе, — я так рада, что вы захотели встретиться со мной. Это для статьи? Может быть, рассказ о том, как вы пережили свадьбу и коронацию? Её ядовито-зелёное Прытко Пишущее Перо было наготове, вертелось в её руке, словно юла, готовое тут же записывать ложь и перекрученные правды, пока Рита вытаскивала из сумочки длинный свиток пергамента. С видом кошки, урвавшей сметану, Рита продолжала сыпать вопросами, а перо летало по пергаменту, оставляя за собой царапающий звук, под стать её приторному голоску: — Расскажите нам всё о вашем романе с самым могущественным волшебником Британии! О том, как вы изменили его взгляды и сделали его лучше! Правда ли, что он сменил облик ради вас — это было вашим условием? И все умирают от любопытства узнать — что произошло в вашу брачную ночь? Была ли это чудесная ночь, оставившая у вас звёзды в глазах… Гермиона фыркнула, подумав про себя, каким бы получился заголовок, если бы она велела Прытко Пишущему Перу записать, что брачная ночь оставила ей в голове толпу мёртвецов. Вместо этого она поднялась с трона, и на губах у неё появилась жёсткая улыбка. — Нет, Рита, — сказала она мягко, почти ласково, — я позвала тебя не для того, чтобы делиться крупицами правды, которые ты всё равно выставишь ложью. Я вызвала тебя, потому что ты, похоже, забыла… о нашей договорённости. Ты помнишь, Рита? Поток вопросов мгновенно оборвался, и Скитер уставилась на неё с открытым ртом. — Но… но Ваше Величество! Это было так давно, и разве это ещё имеет силу? К тому же я должна была написать ту статью о вас с ним ещё в декабре — у меня не было выбора! И потом, как я понимаю, вы тогда угрожали донести на меня в Министерство, но теперь вы — сама власть. Какая разница? Вы донесёте на себя, Ваше Величество? Хихиканье, которым Рита сопроводила свою «шутку», скребло Гермионе по нервам, и, если это было возможно, она разозлилась на женщину ещё больше. Вместо того чтобы вспылить, она спокойно сказала: — Ты права, Рита, я теперь и есть власть, — приподняв бровь, глядя на наглую репортёршу. — И я тут всерьёз увлеклась Магическими Существами. Особенно энтомологией. Взмахом палочки она сняла Чары Иллюзии с большого террариума, стоявшего на полу. Глаза Риты вылезли из орбит, она отпрянула на шаг и прохрипела: — Нет… Нет, вы не можете… — О, ещё как могу. — Улыбка Гермионы стала ещё шире. В углу комнаты она отчётливо услышала громкий смешок Нарциссы — совсем не как леди, но это лишь доказывало, что та не зря была Пожирателем смерти и что ей доставляло удовольствие наблюдать за чужим унижением. — Видишь ли, я приготовила этот милый террариум. Рита уставилась на стеклянный ящик с ужасом, шепча: — Но… там уже есть другой жук. Это значит… — Да, у меня есть пара исследовательских вопросов, — сказала Гермиона, играя пальцами с кончиком палочки, выглядывающим из рукава. — Сколько проживёт анимаг, если останется в зверином облике? Его срок жизни будет как у животного или как у обычного мага? И ещё: что будет, если скрестить анимага с настоящим животным? Может, получится новый вид магического существа? Видишь ли, жук, который уже там, — самец, Рита. Надеюсь, тебе будет весело. Подняв палочку и направив её прямо на перепуганную репортёршу, она собрала всю свою магию, впитав в заклинание весь гнев, который вызывала в ней Рита Скитер, и резко произнесла: — Animagi Ostendo! Сила сорвалась с кончика палочки вспышкой, окутала Риту облаком дымного тумана, сморщивая её черты, сгибая и сжимая её тело до гораздо меньшего размера, пока кожа не почернела, не стала твёрдой и блестящей, а из головы не выросли усики. Жук завис в воздухе, неподвижный под действием заклятия. Гермиона небрежно сказала: — Пожалуйста, помести её в террариум, Нарцисса. Проследи, чтобы он был надёжно заперт — представляю, как она попытается сбежать, хотя у неё теперь там есть милый кавалер. — Разумеется, Ваше Величество, — ответила Леди Малфой, едва не захлёбываясь смехом, когда подхватила жука и бережно опустила его за стекло террариума. Из дверного проёма раздались медленные, но громкие аплодисменты — и в зал вошёл Волдеморт — её муж, её Король — явно до этого подслушивавший у двери. — Так жестоко и так восхитительно, моя дорогая. Разве не думаешь, что Авада Кедавра была бы куда милосерднее? Я полагаю, она сохранит продолжительность жизни ведьмы, которой была... Ей сейчас за сорок? Ты только что обрекла её провести сотню лет жуком, а то и больше. Ты такая хорошая девочка, не так ли, моя дорогая? Именно такой я тебя и хочу видеть. Настроение Гермионы должно было бы упасть от этих слов — но вместо этого внутри разлилось противное, липкое тепло: чёртов Лорд Волдеморт похвалил её — и ей это понравилось, она нуждалась в его одобрении, купалась в нём, словно ей должно быть не всё равно, что он думает. Её пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, словно хотелось разорвать собственную кожу за то, что она — круглая дура, и ещё перед ним. Она оскалилась, чувствуя, как эмоции внутри неё дергаются в разные стороны — от самоненависти и стыда до этого мерзкого, странного тепла, связанного с ним, которому вообще не место в её душе. Настроение и не думало стабилизироваться под его очевидным весельем — но через связь вновь хлынула волна возбуждения, сильная, как приливная волна, накрывшая её с головой, так что она едва не задохнулась. Сердце забилось так быстро, что казалось, сейчас вырвется из груди. Кончики пальцев на сжатых ладонях вдруг стали такими чувствительными, словно её гладили — он гладил — и ей пришлось сглотнуть, дыхание сорвалось с губ почти всхлипом, когда она встретилась взглядом с его тёмными глазами. — Уйди, — сказал он Нарциссе, голос его опустился в нижний, почти бархатный регистр. Леди Малфой тут же выскользнула за дверь, не произнеся ни слова, но взгляд Волдеморта не отрывался от Гермионы. Она была настоящим чудом — стояла перед ним, дрожа от ярости, силы и чего-то ещё невыразимого, доказав только что, что готова править без жалости — прямо перед ним, для него. И Волдеморт не мог — не хотел — ждать. Его тщательно расписанный день с главами Департаментов, послами и встречами мог лететь к чёрту — ничто на свете не было важнее, чем утолить это яростное желание, гулко пульсирующее в его венах. Он резко захлопнул дверь за спиной, на всякий случай заперев её, и двинулся к своей маленькой королеве. Она стояла с широко раскрытыми глазами, уже тяжело дыша, пропитанная его похотью до последней клеточки, потерянная в их общем безумном голоде, и даже не протестовала, когда он развернул её спиной к себе, наклонил и задрал юбки. Она вцепилась в корону, лежащую на её кресле, — что, как он мельком подумал, было очень символично, — прогнулась под ним, выгибаясь так, словно была так же жаждущей, как и он сам. Освободив свой налитый член, он отодвинул её трусики в сторону и резко вошёл в неё. Они оба ахнули от резкости. Волдеморт откинул голову назад в экстазе, чувствуя, как её горячее скользкое нутро сжимает и ласкает его член, но она поморщилась от внезапной боли. — Больно! — выдохнула она. — Я ещё чувствую вчерашнее… и это утро… Я не привыкла к такому! Жар пронзил его, заставив член дернуться, а инстинкт собственника взревел, ликуя: Она моя, только моя, никакого другого мужчины у неё не было и не будет! Он задал быстрый, беспощадный ритм, вбиваясь в неё без пощады, скользя в её тугом лоне снова и снова. Он опустил взгляд вниз и увидел, как их тела сливаются — как её влажность блестит, покрывая его ствол, когда он входит и выходит из неё. С тихим стоном он схватил её за волосы, заставив запрокинуть голову, выгибая её ещё сильнее, так что её упругий зад встречал его удары, и его яйца громко шлёпались о круглые, раздвинутые ягодицы. — Я приучу тебя, — прорычал он, — ты привыкнешь к этому, будешь принимать меня как хорошая маленькая жена! Моя маленькая королева, ты куда темнее, чем сама думаешь — ты станешь для меня идеальной: маяком власти для всего королевства и стонущей маленькой развратницей, насаженной на мой член, учась принимать его жёстко и часто. Ты будешь вся мокрая, твоя тугая маленькая дырочка будет полна моего семени, пока люди будут склонять колено перед тобой как перед своей законной Королевой. Они будут восхищаться тобой — но только я буду владеть тобой целиком. Ты слышишь меня? — Да, — прохрипела она, почти обессиленная, её голос едва был слышен сквозь ритмичный треск их тел. Возясь с её одеждой, он протянул руку вперёд, нашарил её скользкий чувствительный бугорок, нежно погладил его, заставив её извиваться и толкать бёдра назад ему навстречу, подхватывая каждый его мощный толчок, пока она не вскрикнула громко и ясно, задрожав в его руках. Судороги пробежали по её нутру, сжимая его ещё крепче, пока волны оргазма не захлестнули её, сдавливая его член, до последнего выжимая из него всё. Он дернулся, захватив её бедра крепче, вонзился в неё до конца, кончая глубоко внутри, заливая её своим семенем. Их связь вспыхнула ослепительным светом — как будто их обоих подхватил и понёс вихрь переплетающегося света и тьмы, словно сами силы природы столкнулись или слились в одно. Но именно мысль, скользнувшая к нему через их связь с её стороны, заставила его вздрогнуть от окончательного торжества — то, чего он жаждал полвека, то, что ему было нужно больше всего на свете, стало его окончательной победой, когда она едва слышно прошептала — почти себе, голосом, в котором смешались покорность, удивление и странное собственничество: … он взял меня, так, как я и хотела, потому что он…мой.