17.

В приёмном зале было полно людей: чистокровные волшебники и работники Министерства, состоятельные владельцы бизнесов и Пожиратели Смерти — все они разглядывали её с любопытством, вероятно, гадая, как она себя поведёт и станет ли она всего лишь молодой трофейной женой — королевой, поправила себя она — рядом с Волдемортом. Люди смеялись и поднимали тосты, украдкой посматривая на Гермиону, разглядывая корону, всё ещё украшавшую её голову. Она удивилась, насколько хорошо она сочеталась с диадемой под ней. Волдеморт сменил корону Святого Эдуарда на Императорскую корону, инкрустированную самыми драгоценными камнями в королевстве, и всё время оставался рядом с ней, представляя её всем подряд, держа себя в том, что она про себя назвала его «обаятельным режимом». Повсюду было множество закусок и напитков всех видов, в тяжёлых балках под потолком порхали феи, а эльфы сновали туда-сюда, разнося шампанское и фруктовый пунш гостям. Несмотря на холод снаружи, согревающие заклинания поддерживали приятную температуру в просторных каменных залах, но средневековые гобелены, покрывавшие стены, слегка колыхались, доказывая, что без магии эта массивная башня была бы холодной и продуваемой насквозь. Люциус Малфой держался позади Нарциссы, подавая ей всё, что она просила, с опущенными глазами и склонённой головой, не имея права ни с кем разговаривать. Его поведение заставило многих перешёптываться между собой, ведь никто не ожидал увидеть надменного лорда Малфоя в таком униженном виде. Приём продолжался весь день и вечер, не оставляя ни минуты на уединение, пока Августус Руквуд каким-то образом не вывел всех на улицу смотреть фейерверк, знаменовавший окончание праздника. Запущенные с Темзы, фейерверки были прекрасны. Сначала пролетали красные и золотые звёзды, затем появлялись синие и зелёные спиральные галактики, закручиваясь головокружительно, а после этого целая вереница магических существ словно атаковала Башню. Золотые химеры припадали к земле, а затем прыгали с вытянутыми когтями, напевающие мантикоры скользили над зубчатыми стенами, за ними с визгом неслись гарпии, и наконец огромный зелёно-серебряный дракон опустился на башню, извергая пламя, которое осыпалось на ликующую толпу красными звёздами. Гермиона смотрела на всё это с боевых укреплений, стоя бок о бок со своим мужем — или, точнее, со своим Королём. — Ты мог бы мне сказать, — наконец произнесла она, повернувшись к нему. Его рука лежала у неё на плечах, согревая под мантией, отороченной горностаем — он любил драматичный антураж, не так ли? — подумала она с лёгкой иронией. Но он лишь покачал головой, тихо рассмеявшись. — Нет, моя дорогая, — пробормотал он. — Ты едва согласилась стать моей женой, у меня не было причин думать, что ты согласишься стать ещё и моей Королевой. Пожав плечами, она подумала, что он, пожалуй, прав, но всё же сказала: — А если бы я отказалась? Или упала в обморок? Это был бы ещё тот сюрприз. — Знаю, — ответил он, кончиками пальцев легко касаясь её обнажённых рук. — Знаю. Но вечер ещё не закончен. У нас впереди ещё многое — и много чего отпраздновать.

***

Августус наконец разогнал всех гостей, и теперь остались только он, его Королева и его Пожиратели Смерти. Девушка казалась нервной, и связь между ними подсказывала ему, что она одновременно ждала и боялась их брачной ночи — даже не имея ни малейшего понятия о том… дополнительном… ритуале, который им предстояло провести. Он повёл её вниз с боевых укреплений, выведя из массивной белой крепости обратно на теперь уже пустую поляну, где замёрзшая трава хрустела под ногами. Его Пожиратели Смерти следовали за ними. — Почему мы на улице? — спросила она с тревогой, а через связь осторожно нащупывала его нарастающее возбуждение от предстоящего, пытаясь понять, что он задумал. Остановившись на том месте, где в былые времена возводили эшафот, он спокойно сказал: — Мы просто проведём ритуал. Это уместно, правда? Впервые это случилось между нами во время ритуала, и брачная ночь тоже будет закреплена ритуалом. Её глаза сузились, и она быстро огляделась, разглядев тени его последователей, стоявших вокруг них кольцом. — Они будут смотреть? — Участвовать, — поправил он. Она вздрогнула и невольно плотнее завернулась в плащ, словно хотела спрятаться, а затем твёрдо сказала: — Никто из них меня не тронет. И тебя они тоже не тронут! Оттенок собственничества в её голосе обжёг его, как лесной пожар, и он не удержался — схватил её и притянул для поцелуя. Вырвавшись, она сказала дрожащим от гнева голосом: — Ты слышал меня? Никто из них… — Они не тронут, не глупи, — перебил он её, тихо усмехнувшись. — Я не собираюсь делиться, если ты об этом подумала. Они будут петь заклинания, а пока это будет продолжаться — ну, не осужу их, если они захотят немного повеселиться сами по себе. Если тебе от этого легче, ритуал на самом деле помешает им нас видеть, если всё пройдёт как надо, но вот слышать — услышат. Я рассчитываю, что ты будешь шуметь, моя дорогая. Ухмылка, которую он бросил своим последователям, была им хорошо знакома — он знал, что некоторые из них с радостью отдадутся веселью, а другие воздержатся. С военной точностью Антонин зажёг факелы, расставив их идеальным кругом, после чего Волдеморт взмахнул палочкой, вычерчивая пентаграмму из тонкого белого песка в центре. Маленькая ведьма всё ещё кипела от злости, скрестив руки на груди; она всё ещё была в своём великолепном бело-золотом платье, хотя оба сочли нужным избавиться от тяжёлых корон, вернув их обратно на постаменты. Осторожно он снял диадему с её лба и положил её в одну из точек пентаграммы, затем поставил кубок в другую, а после — медальон. — Это только три, — заметила ведьма. — Разве не нужно заполнить все пять точек? — Да, — ответил он, осклабившись ей, когда Нагайна проползла по траве и свернулась в четвёртой точке звезды. Её глаза распахнулись от ужаса, и она вдруг шагнула к нему ближе, нервно дёргая его за руку, словно ища у него защиты. Волдеморт ухмыльнулся, гадая, сколько времени пройдёт, прежде чем она примет Нагайну. Он воспользовался моментом, чтобы прижать её к себе, позволяя своим рукам скользить по её бокам; его член дёрнулся от мысли о том, чтобы овладеть ею прямо здесь, использовать её до самого дна своей жажды — и сотворить при этом могущественную магию. — Она не опасна для тебя, — объяснил он, уткнувшись носом в её волосы. — И она знает свою роль. Нагайна будет лежать спокойно всё время ритуала. — А пятая точка? — спросила она, голос у неё задрожал и стал высоким, почти визгливым. — И что это за предметы? И… почему тут твоя змея? — Пятая точка — это… я. А ты будешь фокусом, центром, который всё объединяет, — сказал он мягко, так и не ответив на её вопрос о том, что такое его крестражи.

***

Гермиона пристально посмотрела на Волдеморта. Значит, он хотел, чтобы они занялись сексом на глазах у его Пожирателей Смерти, хотя те якобы ничего не увидят, — их первый раз после той роковой ночи на Самайн — и при этом он хотел провести ещё один ритуал, используя её как «фокус», что бы это ни значило. И всё же, какой бы ужасной и неловкой ни была эта идея, в ней было что-то, что подогревало её любопытство: увидеть такой ритуал своими глазами, ведь это была та магия, в которой она не особенно разбиралась, тогда как он, похоже, имел в этом большой опыт. — Ты не собираешься никого убивать, — сказала она, вложив в слова императорский приказ. Волдеморт ухмыльнулся и покачал головой: — Я как раз подумал, что тебе это не понравится. Никто не умрёт. Цель как раз противоположная — можно сказать, это… ритуал, утверждающий жизнь. Не веря своим ушам, она резко ответила, отталкивая его от себя: — Это ритуал плодородия? Если так, я вполне готова подождать, хотя понимаю, что король захочет наследника и запасного. На это он рассмеялся: — Сейчас не то время года, моя дорогая. Посмотрим ближе к весеннему равноденствию или Белтейн. Это другое. Это — жизнь в её самой хрупкой форме, самая тёмная ночь года, и мы раздуем пламя вечной жизни, чтобы противостоять надвигающейся тьме. Поджав губы, она посмотрела на него, потом на ожидающих Пожирателей Смерти, а затем на пентаграмму, которая выглядела бледной и безобидной, выложенной простым белым песком и странным набором драгоценностей в её точках. Единственное, что в этом выглядело угрожающе, — это огромная змея. В каком-то смысле ей даже было всё равно — что ещё могло пойти не так? Она уже вышла замуж за Волдеморта, была коронована его Королевой — что бы это ни значило, — так что как этот ритуал, который якобы должен укрепить жизнь, может быть хуже? Он явно не говорил ей всего, но если никто не умрёт, разве это может быть так уж плохо? Правда? — Интересно, — холодно сказала она, кивнув коротко. Медленная, довольная улыбка Волдеморта подсказала ей, что бы это ни было, для него это имело огромное значение. И, возможно, стоило бы ей всё-таки отказаться.

***

Пожиратели Смерти начали петь, как он и велел им: глубокий баритон Северуса, бас Антонина и высокий тенор Роула сливались в красивую гармонию, как всегда, а глубокий контральто Беллатрисы вливался так органично, что они звучали, словно профессиональный хор. Им не хватало хорошего сопрано, но фальцет Августа вполне справлялся с задачей. Пожиратели Смерти пели: «Prodire manes, prodeunt immortui, iungere nobis hac nocte, adiuva nos in ritu nostro» — повторяющийся напев, призывающий духов, умоляя нежить присоединиться к ним, помочь в их ритуале. В этом было что-то гипнотическое: круг Пожирателей Смерти раскачивался в такт, они двигались против часовой стрелки вокруг пентаграммы, за границей горящих факелов. Ночь вокруг них сгущалась, холод, казалось, сочился прямо из земли, туман поднимался, когда мёртвые откликались на зов, застревая между пентаграммой и кругом факелов, покачиваясь в ритме песнопения, принимая облик, исчезая и вновь собираясь, будто сами мёртвые едва помнили, кем были при жизни. Маленькая ведьма дрожала и сделала шаг ближе к нему, встав прямо в центре пентаграммы. Этот её жест — будто она подсознательно искала у него защиты — что-то в нём задел, разливая по телу тёплый жар, словно он готов был на всё, лишь бы уберечь её и сделать счастливой. «Забота о своей собственности», — сказал он себе, но тут же понял: он слишком стар, чтобы лгать самому себе. Это было иное. Она была больше, чем просто вещь. Призрачные образы всех, кто умер на территории Тауэра, закружились вокруг них, пока Пожиратели Смерти пели, создавая ледяной туман на границе пентаграммы, скрывая его последователей, превращая их в смутные тени где-то вдали, едва различимые сквозь густую, мутную пелену древних духов. Он повернулся к своей маленькой ведьме, снял с себя шёлковый плащ и развернул его на замёрзшей земле — меховая оторочка из горностая ярко выделялась в темноте. Она облизнула губы, глядя на призраков, что кружили вокруг них. Иногда туман рассеивался на мгновение, открывая облик дамы или господина в старинной одежде, с лицами, застывшими в агонии, прежде чем всё снова растворялось, превращаясь лишь в серебристую дымку и тени, стоящие между ними и поющими Пожирателями Смерти. Подняв на него лицо, подбородок гордо вздёрнут, но в карих глазах боролись неуверенность и любопытство. Она прошептала: — Я готова. Скажи, что мне делать. Её слова пронзили его жилы, как молния — волна жгучего желания захлестнула его, желание слиться с ней воедино, быть в ней так, как он должен был быть уже много лет — и он охрипшим голосом прошептал: — Divesto! Их одежда разом спала с них, аккуратно сложившись в два свёртка, и он тут же обнял свою дрожащую маленькую королеву, согревая её теплом своего тела. Решив, что не может быть настолько жестоким, чтобы оставить свою обнажённую юную жену без защиты посреди лютой зимы, он наложил на них Обыкновенный Чар Тепла, и её тихий вздох облегчения заставил его улыбнуться, пока его руки ласкали её спину, бёдра, ладони сжимали упругие округлости её ягодиц. Он уложил её на плащ, встал на колени над ней и коснулся уголка её губ поцелуем, затем опустился ниже, целуя и пощипывая чувствительную кожу на шее и груди — кожа такая тонкая и ломкая, стоило бы лишь прикусить сильнее — его рот сомкнулся на соске, а потом он неумолимо двинулся дальше вниз. Её дыхание сбилось, и он слышал быстрый стук её сердца, когда остановил голову у неё на животе. Разведя её ноги, устроив свои плечи между ними, одной рукой он придерживал её за бедро, а другой коснулся её сердца ладонью. Он уткнулся носом в её лоно, почти вдыхая её запах. Она была ещё совсем не готова к нему, но он был уверен — он доведёт её до нужного состояния, как бы она ни нервничала. Он поводил носом по её щёлочке, целовал внутреннюю сторону бёдер, даже слегка прикусил её, отчего она дёрнулась и стукнула его по голове, но потом её маленькие руки зарылись в его волосы, притягивая его обратно к делу. Он лизнул её широким движением от входа до самого верха, кончиком языка нащупывая её крошечную жемчужину, чтобы разбудить её желание. Его маленькая жена тихонько заскулила, её руки легли на его голову, пальцы вплелись в его волосы, и она прижалась к нему, явно требуя ещё внимания. Волдеморт улыбнулся, прижимаясь губами к её сокровищу, обводя языком чувствительное место, а рукой, что держала её за бедро, скользнул под её ягодицы, длинные пальцы нащупали вход, прощупали, медленно погружаясь внутрь, собирая выступившую влагу и размазывая её. У его живота напрягшийся член дрогнул, словно требуя внимания — её внимания — напоминая ему, что он просто не может ждать ещё целую вечность: эта вечность уже прошла — пятьдесят два года, полвека с тех пор, как он в последний раз был погребён в её тепле, и теперь он не мог выждать и минуты, чтобы вновь овладеть ею. Теперь она задыхалась, бёдра извивались под ним так, будто она напрочь забыла о Пожирателях Смерти, что бродили вокруг круга, и он наклонился над ней, неустанно работая над тем, чтобы возбудить её ещё сильнее, пока призраки за пределами пентаграммы становились всё беспокойнее, кружа и ныряя к открытой точке, словно стремясь прорваться внутрь. Пока что Пожиратели Смерти справлялись с заклинанием, сдерживая мертвецов за линией песка, но он знал — им хотелось вырваться к запахам и удовольствию, которое колыхалось прямо перед ними, больше всего на свете. Пентаграмма была духовным проводником, и если бы мертвецы прорвались внутрь, они попытались бы утолить свою жажду, выливая слизь из эктоплазмы на тела живых, чтобы получить крошечные разряды электричества и украсть подобие блаженства. Скоро они предпримут рывок, чтобы прорваться и насытиться им и его маленькой Королевой. Мёртвым нельзя было доверять — совсем нельзя. Он не избегал риска при проведении ритуалов, но это… это было иным. Это могло затронуть и его ведьму, поэтому он должен был сделать всё безупречно, закрыв пентаграмму. Он выбросил левую руку, заняв пустую точку пентаграммы, и прошептал заклинание якорения: — Anchora me! — так же, как он сделал это с другими кусками своей души. И сразу его душа втянулась в звёздную воронку, закружив вокруг его физического тела. А ведьма сияла в центре вихря, мерцая ускользающим светом, словно сердце звезды, все осколки его расколотой и изломанной души существовали в этом вихре одновременно, но разрозненно, неспособные соприкоснуться, лишённые связи, существующие как отдельные сущности в пустоте. И в то же время он оставался в своём теле — бессмысленно облизывая набухшую жемчужину своей жены, капли её сладости стекали по его подбородку, пока она стонала, дёргала его за волосы, извиваясь под его ртом, а затем взорвалась, её жизненная сила и магия засияли, как блестящие осколки звёзд, благословляя пентаграмму, озаряя мир маленьким солнцем, заставляя призраков вокруг символа выть пустыми голосами, вытягивая руки к её блаженству и удовольствию, жадно желая вкусить радость живых. Волдеморт зарычал, грубо перевернул её, одной рукой приподнял её упругую попку. Держа левую руку всё ещё прикованной к пентаграмме, он другой рукой направил свой член, вперёд рванул сам, прижимая головку к залитому влагой входу своей жены.

***

Гермиона едва дышала, её голос всё ещё срывался на жалобный всхлип после взрыва экстаза, что обрушился на её тело, когда Волдеморт наконец отпустил свою удерживаемую ярость. Переворот был резким — теперь она лежала лицом вниз, лицо уткнулось в шёлковую ткань его мантии, подбитой горностаем, а его тело прижимало её к земле, заставляя расправить ноги шире, когда головка его тяжёлого члена прорвала её вход. Он рычал что-то над ней, и лишь спустя миг она поняла, что это был своего рода приказ: — Раздвинь ноги. Шире. И руки тоже. Иначе я сам заставлю тебя, ведьмочка. Её тело всё ещё дрожало от оргазма, но она повиновалась, вытянувшись так же, как делала это раньше, раскинув руки и ноги звёздочкой, под стать форме пентаграммы, распластавшись под ним. Он вогнал себя в неё одним мощным толчком, медленно продвигаясь глубже, забирая её всю целиком. Сдавленно всхлипнув, она пыталась привыкнуть к его размеру — он растягивал её до предела, заполняя так, что казалось, будто её разорвёт пополам, словно в неё вбивали толстый кол. Лёжа животом на земле, она почти ощущала, как этот огромный стержень выпирает у неё на животе, его вес прижимал её так сильно, что они оба срывались на прерывистое дыхание. Она помнила, что он был велик, но сейчас казался ещё больше, как будто готов был взорваться прямо внутри неё. Это было больно и невероятно приятно одновременно — растяжение, скольжение его жилистого ствола, который тёрся о её чувствительное место, снова пробуждая дрожь наслаждения. В тот же миг она почувствовала его у себя в голове — их связь довольно застонала от удовольствия их физического слияния, словно эта нить никогда не будет довольна, пока он не будет глубоко внутри её, как будто он был создан лишь для неё одной, как будто всё это было правильным и неизбежным, а не чем-то рождённым из грязного принуждения, чёрного шантажа и ещё более чёрной магии. Он задал жёсткий, быстрый ритм после первого толчка, вбиваясь в неё так, словно хотел сломать её, разрывая нежные ткани своего жёстким стволом. Она едва могла дышать, зажатая под ним, прижатая к холодной земле, словно тряпичная кукла, которой он мог пользоваться, вбивая в неё член, заполняя её до краёв, пока его магия не хлынула в неё, растекаясь по жилам, раскрывая её до самого нутра, пока всё не окутала странная темнота и обжигающий огонь, пульсирующий сквозь её душу. Судорожно хватая ртом воздух, Гермиона ощущала, как на краю зрения закручивается тьма — казалось, что она теряет сознание от нехватки воздуха, и её руки бессильно царапали землю, пытаясь столкнуть его с себя. Его свободная рука вцепилась в её волосы, дёрнув голову вверх, а затем он обхватил её горло ладонью, сжав его в лёгком удушающем захвате — твёрдом, властном, словно никто, кроме него, не имел права контролировать её дыхание, даже тяжесть его собственного тела. Она резко вдохнула, наполнив лёгкие холодным воздухом, и от земли поднялся запах сырой почвы, камня и пыли, будто сама земля пропиталась смрадом старой смерти. Над ней он вплёл своё глухое бормотание в ритм своих жёстких толчков, и что-то зазвенело внутри их связи, приблизившись — звенья разорванной цепи, готовые сомкнуться снова, если только найдётся новый материал, чтобы достроить недостающие звенья, скрепить оборванные цепи. Голова всё ещё кружилась, но она попыталась уловить слова его заклинания, различая отдельные латинские фразы: Cudo — ковать, catena и vinculum — цепи и узы, Transformatio Mors — что-то о Преобразовании смерти или мёртвых. Но сосредоточиться было невозможно: её тело вздрагивало от каждого грубого толчка, его член скользил в ней и из неё, словно этот проход принадлежал только ему. Наполовину охваченная любопытством, наполовину страхом и куда большей долей возбуждения, она чувствовала, как его магия поднимается в ней, необъятная и всепоглощающая, заполняя её так же жадно, как её собственная магия устремлялась навстречу — словно раскалённая лава встречала холодное море, шипя, гася огонь, создавая новую землю, новый грунт там, где прежде была пустота. Вокруг них призрачный туман, казалось, сомкнулся, дрожа внутри пентаграммы, впущенный его словами, колышась, будто духи ощутили цель — новый путь к жизни, виляя над ними, почти касаясь вершин звезды и странных предметов, расставленных на её концах. Сжимаясь вокруг него, тоня в вихре магии и желания — огненное вожделение прожигало её изнутри, заставляя дрожать под ним, чувствовать, как волны поднимаются, накатывают, заполняя каждый уголок её существа своей мощью, и её живот дернулся, когда она вскрикнула, сжимая его толстый член ритмично, выжимая из него семя, будто пытаясь утолить жар, что прокатывался через неё и затягивал его за собой. Над ней Волдеморт откинул голову назад, его бёдра толкнулись особенно жёстко, вбивая её в землю так, будто он стремился войти как можно глубже, будто не мог вынести и секунды вне её лона. И когда он выгнулся, издав крик, его голос рвано прорезал холодный воздух: — Concateno! И тогда показалось, что время застыло — серебристые призраки, вившиеся над ними, рванулись внутрь, растекаясь по углам пентаграммы, наполняя её неестественным, потусторонним сиянием. Их духовная сила сплелась, соединяя фрагменты пентаграммы в бушующий водоворот силы. Она почувствовала, как всё соединяется: кубок, змея, диадема и медальон — и как эта сила устремляется в тело Волдеморта над ней, заставляя его закричать, когда всё это, казалось, сплавилось с его душой. Обжигающая, жгучая боль пронзила их связь в тот самый миг, когда он кончил в неё, изливая свою сущность, отдавая ей всё, что было его: — Всё, — прохрипел он, задыхаясь. — Я отдаю тебе всё! И сквозь её истерзанный проход, вместе с его семенем, всё это хлынуло внутрь: холодное, как лёд, и в то же время пылающее — живое, почти завершённое звено, которому не хватало лишь замка, устремляясь прямо к её сердцу, где оно осело, цепь замкнулась, вонзаясь в её плоть, сердце, разум и душу, находя себе новый дом, заставляя её кричать от боли и экстаза, потому что… О, он был внутри неё — по-настоящему внутри — связан с ней так, как не были связаны никогда прежде, будто она теперь носила в себе его частицы, как будто она стала хранилищем, оберегающим что-то бесценное. И, понесённая его силой, распаляя её до предела, она почувствовала, как часть её самой откалывается и устремляется обратно в него, падая туда, словно нашла новый дом, и цепь сомкнулась окончательно, навечно приковав их друг к другу.