XXVI || Искреннее счастье, приносящее боль

      Говорят, ссоры — это всего лишь приправа к пресной повседневности. Способ проверить на прочность даже самые крепкие узы. Что ж, если так, то мы с Ати вчера изрядно поперчили наше семейное блюдо.       На следующий день наш взаимный бойкот был объявлен не просто негласно, а с ледяной, почти осязаемой решимостью, витавшей в воздухе с самого утра. Стоило нам хотя бы на мгновение пересечься взглядами, как наши головы резко отворачивались в противоположные стороны, сопровождаясь демонстративным, ехидным хмыканьем. Моё нутро сжималось от злости и какой-то детской, нелепой обиды. Один раз, проходя мимо, сестра специально, с какой-то извращённой грацией, врезалась в меня плечом! Я едва удержалась, чтобы не воскликнуть от возмущения, но лишь стиснула зубы, одарив её самым ядовитым взглядом, на который была способна. Девчонка же, не удостоив меня даже мимолётным взглядом, лишь чуть заметно изогнула уголки губ в самодовольной улыбке, словно одержала крохотную, но такую важную победу.        Эти изменения в наших отношениях, эта нелепая, но отчаянная игра в «невидимок», не могли укрыться от зорких глаз Лили и Гретти. Они мягко пытались нас расспросить, какая кошка между нами пробежала, раз мы отказывались признавать существование друг друга, воротя личики в разные стороны. Но в ответ им доставался лишь непробиваемый, тотальный игнор, словно мы обе разом оглохли и ослепли для внешнего мира, сконцентрировавшись на собственном, никем не понимаемом конфликте. И как некстати предстояло сейчас тягостное чаепитие с Клодом.       – Папа, – позвала императора Ати, улыбаясь шире Чеширского кота. Одного взгляда на сестру было достаточно, чтобы понять: тараканы в её голове не просто задумали что-то неладное, они устроили там целое совещание и пришли к весьма зловещему решению. – У нас же скоро день рождения и наш дебют, так ведь?       Клод, с привычной для него невозмутимостью, лишь кивнул. Его взгляд, однако, задержался на Ати чуть дольше обычного, а одна бровь изогнулась в вопросительной дуге, словно безмолвно спрашивая: «Что ещё очевидного ты собираешься мне сказать?»       – Потому я думала о том, кого хочу в качестве сопровождающего и партнера в моем первом танце. Ведь это так важно! Самый-самый важный танец!       Внезапно взгляд Клода изменился, став невероятно внимательным. Сестра, играя на публику, бросила на Феликса мимолётный, но дьявольски загадочный взгляд. Бедный рыцарь, с его неистребимым оптимизмом, расценил это как прямое подтверждение, что вчерашние его неловкие намеки были услышаны и приняты. Он, выпрямившись, буквально излучал поддержку. Его глаза сияли: «Да, принцесса, вперёд! Вы сможете! Дерзайте!»       – И раз это такой исключительно важный день, мне бы хотелось, чтобы это был кто-то особенный... – Эта фраза повисла в воздухе, и то, как сестра в этот момент скользнула по мне взглядом, полным язвительного торжества, заставило меня внутренне сжаться от предчувствия беды. – Феликс абсолютно идеально подойдёт в качестве моего партнёра! Что думаешь об этом, папа?       Сбоку раздался сдавленный кашель. Из моих рук выскользнула вилка, которой я ела салат, и со звоном упала на стол. Феликс ошарашенно уставился на сестру с полным неверием в происходящее, а потом перевел взгляд на меня. Я же, заметив возрастающую панику в глазах рыцаря, полностью его проигнорировала, стараясь прожечь в одной наглой девице не парочку, а целую дюжину дырок своим убийственным взглядом.       Ах, значит, мы так играем, сестрица? Что ж, получи ответный ход!       Прежде чем Клод успел до конца переварить эту воистину шокирующую информацию, я не позволила себе оставаться в долгу ни секунды. Я стремительно пошла в атаку, мгновенно преобразившись, состроив на лице выражение невинной доброты и лёгкого недоумения.       – Ати, мы же с тобой обговаривали, что с Феликсом танцевать буду я, – как можно слаще, с обволакивающей мягкостью, граничащей с приторностью, сказала я, не отрывая от сестры пристального взгляда. На заднем фоне после моих слов кто-то повторно, но уже гораздо громче, с надрывом, похожим на подавленный вой, изошелся в кашле, а от Клода повеяло такой леденящей, осязаемой аурой, что даже воздух, казалось, стал тяжелее и разреженнее, и захотелось съежиться. – Ты же мне всю ночь говорила, что с детства мечтала станцевать на дебюте свой первый танец с Его Величеством. Неужели, ты передумала?       Лицо Атанасии в изумленни вытянулось. Её улыбка дрогнула, но взгляд топазовых глаз, на глубине которых начала сгущаться злость, послужил мне ответом, что урон я всё же нанесла.       – Я ничего такого-...       – Ах, божечки! Или же ты стесняешься попросить Его Величество сопровождать тебя на дебюте? – я беззастенчиво перебила сестру, и театрально изобразила удивление, приложив руку к губам. – Если это так, то могла бы мне об этом сказать, я же с радостью помогу тебе! Ведь мы же сестры, не так ли?       Я подмигнула сестре и перевела все свое внимание на Клода. Мужчина перестал фонить тяжелой аурой и с интересом наблюдал за происходящим представлением.       – Ваше Величество, вы же не будете против, если я от своего скромного имени, попрошу вас быть партнёром Ати на дебюте? Вы даже не представляете, как страстно она мечтала станцевать свой первый танец именно с вами и как сильно хотела сегодня сама вас об этом попросить. Но почему-то постеснялась.       – Атанасия... и постеснялась? – протянул Клод, скептически изогнув бровь. В его глазах читалась явная насмешка: он прекрасно помнил, что скромность никогда не была сильной стороной моей сестры в общении с ним.       – П-п-пап! Э-это все, э-это совершенно не так! Я... я не хотела... То есть... Лизи! Она в-все неправильно п-поняла! – забормотала Ати, её лицо стало пунцовым от смущения и гнева.       – Ты не хотела со мной танцевать? – тут же среагировал Клод, вперив в сестру свой взгляд и наклонив слегка голову на бок.       Милое лицо сестры постепенно стало трещать по швам из-за подрагивающих уголков губ и паники в глазах. Я же, с совершенно спокойной совестью и даже изрядной долей самодовольства, отпивала свой ароматный чай, наблюдая за тем, как Ати старалась экстренно придумать отмазку. Но судя по испарине, что появилась у нее на лбу, ничего путного в голову не приходило, и она сдалась.       – Да, по правде говоря, я хотела бы появиться на празднике за руку с папой. А ещё танцевать первый танец с папой. Но...– Сестрица выдавила из себя вздох и состроила самую грустную, самую невинную мордашку, которую только могла изобразить. Я тихо, почти неслышно хмыкнула в свою чашку. Похоже, какая-то хитрая идея всё же пришла ей в голову. – Но папа, возможно, не захочет. Мне не стоит быть настолько наглой. Я не хочу приносить неудобство папе.       Я бросила взгляд на Клода, который дрогнул на последних словах Ати и повел плечом.       – Хм, если ты того хочешь, то не так уж сложно исполнить твоё желание, – спокойно, даже лениво произнёс мужчина, отпивая глоток чая. В его голосе не было ни теплоты, ни особой радости, лишь некая усталая снисходительность. – Тем более, по словам Аннелизы, ты об этом мечтала с детства.       – Да-а, спасибо Аннелизе, – прошептала сестра, её голос был полон такой ядовитой благодарности, что даже мне, находясь на некотором расстоянии, удалось её услышать. В этот же миг по правой ноге мне прилетел мстительный удар чужой туфлей, от которого я тихо ойкнула.       Больно, между прочим!       – Всегда пожалуйста, сестричка. Обращайся, – прошипела в ответ я, стараясь не терять миролюбивое выражение лица. Я осторожно подтянула к себе пострадавшую конечность и принялась поглаживать место удара, подавляя желание что-нибудь бросить в сторону Атанасии.       Сестрица проигнорировала меня, снова старательно изображая милую принцесску и переключаясь на Клода с поразительной легкостью. На её лице расцвела улыбка, та самая, которую она оттачивала перед зеркалом, чтобы казаться невинной и уязвимой.       – Я очень рада, что папа согласился! Это будет лучший день в моей жизни! Но, папа, тебе же не нравится танцевать на праздниках. Разве нет?       – Не велика беда один раз сопроводить и станцевать.       – Все и правда в порядке? Я слышала, не принято танцевать со своими отцами... Что, если окружающие неправильно поймут папу? – Она не сдавалась, пытаясь посеять зерно сомнения и выдать свою манипуляцию за заботу.       – Кто станет меня обсуждать? Не переживай насчет этого, только самоубийца станет говорить обо мне подобное. – Топазовые глаза Клода угрожающе сузились, на губах появилась быстрая, хищная ухмылка, от которой по спине пробежал холодок. Но через секунду он вернул беспристрастное выражение лица и подпёр подбородок рукой, вновь становясь безучастным. – Ты же этого хочешь. Я не вижу причин тебе отказывать.       Атанасия до последнего не оставляла попыток вывернуть ситуацию в свою пользу. Но последние слова Клода, лишенные тени сомнения или колебания, заставили сестру еле заметно дёрнуться. На её лице отразилась мимолётная грусть. Это не укрылось от меня, ведь я продолжала молча наблюдать за ними, переводя взгляд с одного на другого. Однако, как и в случае с Клодом, сестра быстро вернула своё прежнее выражение лица, снова натянув маску.       – Ты правда… пойдёшь со мной на дебют? – повторно спросила сестра, прикусив нижнюю губу в ожидании ответа, словно до сих пор не верила, что Клод действительно согласился. В её голосе прозвучала нотка истинной, неподдельной надежды.       – Ничего не поделать, раз ты так хочешь этого, – ответил Клод так, будто с этим и правда было ничего не поделать, и слегка пожал плечами. – Не люблю такие шумные места, однако я...       – Па-а-апа!       И тут произошёл момент, который заставил моё сердце сжаться от неожиданности, а может быть, от чего-то ещё, что я не хотела признавать. Ати подскочила к Клоду, отбросив всякую притворную нежность и тщательно выстроенный образ. Она бросилась ему на шею, радостно обняв, словно маленький ребёнок.        Почему...       – Правда? Действительно так? Ты правда составишь мне компанию? И будешь танцевать со мной? – Голос Ати дрожал от неподдельного, бьющего через край восторга. Её лицо стало по-настоящему счастливым, и эта искренняя радость поразила меня до глубины души.       В этот момент маска спала. Это была не игра.       – Это… – Клод застыл, словно мраморная статуя, его обычно невозмутимые глаза расширились от потрясения. Он явно не ожидал такого проявления чувств, такого бурного, неприкрытого порыва. Его руки замерли в воздухе, не зная, куда деваться, не в силах ответить на объятие.       – Ах, я так рада, правда! Что же делать, я так счастлива! Это же не сон, верно?       Стоило сестре так заговорить, и Клод уже не мог продолжить свои слова. Конечно, она сама не оставила ему и шанса вставить слово, но прямо сейчас он явно паниковал. Он никогда не показывал своих эмоций, но я поняла, что он запаниковал, по тому, как застыл на месте, словно статуя, не зная, как реагировать на этот бурный поток нежности.       – И не возьмешь свои слова назад. Ты пообещал мне! – Сестра взглянула на него, её глаза сияли ярче любых драгоценностей в сокровищнице, полные абсолютной веры и искреннего восторга.       И Клод медленно заговорил, посмотрев на неё. Что-то неуловимо смягчилось в его взгляде. Лед тронулся, и в глубине его топазовых глаз зажёгся невиданный доселе маленький огонёк нежности.       – Верно. Обещаю.       – А-а, спасибо, папа! Папа лучше всех. Хе-хе.       И в качестве финального удара сестра чмокнула его в щеку, чем покончила с поиском своего партнера на первый танец для дебюта.        Атанасия в этот раз не пыталась корчить из себя милую девочку. Это была не игра для получения выгоды. Она правда была счастлива, что Клод, этот холодный, опасный человек, согласился. Согласился провести с ней время, согласился дать ей то, чего, как она начинала верить, она жаждала.       Я опустила голову, делая вид, что рассматриваю чашку с чаем, чтобы никто не увидел горькую улыбку, исказившую мои губы. Боль пронзила грудь. Это была боль предательства, пусть и непреднамеренного. Ати, сама того не понимая, постепенно проникалась любовью к Клоду, как к отцу. Медленно, капля за каплей, его редкие, пусть и неловкие или вынужденные, проявления внимания просачивались через ее защитные барьеры, построенные годами страха. Она начинала видеть в нём не угрозу, а родителя. И её искренняя, сияющая улыбка в этот момент была тому неоспоримым доказательством.       Я же, замечая это, чувствовала только боль, горечь и тоску. Боль от того, что она, кажется, находила утешение там, где мы договорились видеть только угрозу. Горечь от того, что наш план, наше единство, рушилось. Тоску по той Ати, которая была напугана так же, как и я, и которая видела в Клоде только опасность. Она отворачивалась от меня, от нашей общей борьбы, приближаясь к тому, кто ещё недавно был нашим кошмаром.       Но одновременно с этим, когда я смотрела на нее, такую светящуюся от счастья, и на Клода, который все еще выглядел немного ошарашенным, пойманным в ловушку ее объятий, я почувствовала что-то ещё. Что-то совершенно новое и пугающее. Глядя на эту сцену – не идеальную, странную, но такую подлинную в этот конкретный момент – я ощутила, что хочу стать частью этой картины ностальгию по той жизни, где у меня был настоящий отец. Или всё же я...       – Аннелиза, своим партнёром ты выбрала Феликса? – вопрос Клода прозвучал неожиданно, заставив меня вздрогнуть и поднять голову. Оказывается, сестра уже снова сидела на своём месте, продолжая с радостью уплетать свой торт, а Клод прожигал меня взглядом.       – Да, Ваше Величество. Думаю, что Феликс идеально подойдёт для меня в качестве сопровождающего.       Повисла напряженная тишина. Клод медленно откинулся на спинку резного кресла, словно собираясь отстраниться от самого разговора, но его взгляд, подобно острому ножу, разбирал на кусочки Феликса, взвешивая все возможные сценарии, которые могли произойти при таком выборе.       – Феликс Робейн... – Голос Клода был низким, угрожающим. Он сделал паузу, словно пересиливая себя, прежде чем добавить с откровенной... неохотой? – ...Раз Аннелиза выбрала тебя. Что ж, так тому и быть.       Феликс едва заметно вздрогнул, его обычно безупречная осанка стала чуть более напряженной. Однако если я думала, что он испугался, то сильно ошибалась. В следующую секунду Феликс с неожиданной энергией и улыбкой до ушей заговорил.       – Я не подвиду и оправдаю доверие принцессы Аннелизы и Вашего Величества!       В его голосе не было ни тени сомнения или страха, только пылкая решимость и гордость, которые, казалось, исходили из самых глубин его души. Клод подался вперед, снова опираясь подбородком на руку, но теперь в этой позе не было расслабленности – только сосредоточенное хищничество. Топазовые глаза сузились до щелочек.       – У тебя выбора нет. – Голос Клода стал сталью. – И только попробуй допустить хоть одну промашку, хоть одну неверную мысль. Случайно задеть, недостаточно быстро среагировать, позволить кому-то приблизиться. Сразу разжалоблю до рядового. Или...– он сделал паузу, позволив каждой букве повиснуть в воздухе, – ...просто казню. Медленно и мучительно.       – Вас понял, Ваше Величество!       Что ж, похоже, я только что подписала приговор нашему рыцарю. Мои искренние, пусть и не всегда заметные, соболезнования, Феликс.