➰ Не пей вина, Эвтида

В простом глиняном кубке, завораживая Эву, маслянисто поблескивало вино из голубого лотоса. Легендарное зелье, усиливающее чувственность, в коварных руках могло стать настоящим оружием. Подчинить волю другого человека, заставив желать себя, вынудить выполнять любую прихоть, любой каприз за малейшую возможность быть рядом, касаться. По крайней мере, так ей рассказывали. Сама Эва никогда не пила голубого вина, но тонкий терпковатый аромат кружил голову, побуждая уверовать в чудодейственные свойства зелья, которое она собиралась испытать на Рэймссе.       — Это будет забавно, — хмыкнула девушка-черномаг, касаясь губами глиняного ободка. Она пришла в комнату друга, потому что хотела поругаться. Сейчас это было необходимо ей как воздух. Сказывалось напряжение последних дней, за которые случилось больше, чем за последний год: приезд эпистата в Гермополь, неудачные ритуалы, добровольческий отряд, к которому ее вынудили примкнуть! Она едет в проклятые Фивы — обиталище заразы и охотников на шезму! Впрочем, Эва не была уверена, что загадочная хворь, уничтожающая жителей Верхнего Египта, и эпистат — не одно и то же. Обе напасти грозили ей смертью. А ведь она даже толком не умела писать! Но сказать об этом Амену, вызвав тем самым еще больше подозрений к своей персоне, конечно, не решилась. Вместо этого, желчно проглотив приказ, Эва решила отыграться на друзьях, которые подбили ее на спор с этим белесым отродьем Амт! Сначала поцапалась с Дией, но та была никудышным противником: вяло огрызалась и совсем не владела сарказмом. Тогда Эва решила навестить Рэймсса. Он всегда мог сказать нечто по-настоящему едкое, будоража азарт и стремление победить в словесной перепалке, и девушка забывала о грусти, ощущая себя живой. Друга не было в комнате. И пока Эва дожидалась его, случайно обнаружила вино, которое сама и принесла сюда несколько дней назад. Идея опоить Рэйма и наблюдать, показалась ей забавной и невинной. Коварно хихикнув, шезму уселась на стол и налила половину кубка — она не знала точной дозировки, но прикинула, что такое количество точно подействует и при этом не нанесет другу вреда. А заодно и ей самой — вдруг Рэйм таит настоящий вулкан страстей, невидимый глазу? Задумчиво водя кубком у лица, Эва вдыхала винные пары и вспоминала свой прошлый визит в покои некроманта. Перед внутренним взором точно вживую встало сухое подтянутое тело Рэйма, «поцелуи огня», пересекающие его грудь, заползающие на шею и плечи. Его тяжёлый осуждающий взгляд и полный рот, изогнутый в саркастичной усмешке. Вдруг до зуда в кончиках пальцев захотелось провести по спинке немного неровного носа, разгладить вечную морщинку между бровей, ловить изумление в невозмутимых эбеново-черных глазах. Какая, должно быть, у него бархатистая кожа. Странно, что она никогда раньше не думала об этом. Тело отозвалось на новую мысль колючими мурашками. И это, неожиданно, не причиняло дискомфорта. Опустив веки, Эва попыталась вспомнить, как его руки держали ее: решительно и, вместе с тем, осторожно. Друг явно не желал причинить ей вреда и боли. « — Друг? Он точно мне только лишь друг?» Не отдавая себе отчёта, Эва глотнула вина, даже не заметив этого. По телу прокатилась приятная согревающая волна, а ещё отпустило вечное напряжение где-то за ребрами. Ещё глоток. Более осознанный, с отчетливой тревогой на задворках сознания. Отступать уже поздно, так ведь? Вдохнув поглубже Эва смаковала новые ощущения, дразня собственное воображение жгучим образом Рэймсса. Столько новых, неизведанных чувств в ней будили привычные вещи: точеный излом шеи с отчетливо проступающими тяжами, падающая сверху волнистой массой тяжелая коса — Эве до жути хотелось растрепать ее. Раньше — чтобы разозлить его. Сейчас… Сама не была уверена, но догадывалась, сделай она что-то подобное, узнает о Рэймссе много нового. Ей внезапно так сильно этого захотелось! Неизвестных, пугающих раньше, а ныне таких остро манящих ощущений! Одним махом осушив кубок, Эва спрыгнула на пол, слегка покачнувшись. В голове разлилась медовая тяжесть, а тело, наоборот, стало легким, живым. Девушка с удовольствием потянулась, чувствуя как приятно ноет грудь, а внизу живота собирается тугой клубок желания. Она не чувствовала себя пьяной, да и не была ею. Вино из голубого лотоса действовало иначе, коварно убаюкивая бдительность. Эва почувствовала себя такой сильной и решительной, как никогда до этого. Зловеще хмыкнула, пряча кувшин подальше. Еще пригодится. Вот только она сперва поинтересуется, для кого это Рэймсс бережет такое вино. Ревнивую мысль прогнал шум на лестнице. Ни секунды не теряя, гибкой изворотливой тенью Эва проскользнула к двери. Недавняя злость растворилась в топком водовороте желания, выметая из сознания все остальное. И когда Рэймсс шагнул на порог, его встретили немного неуклюжими, но сильными объятиями. Не давая тому, кто вот-вот рисковал потерять звание друга, даже пикнуть, Эва втянула его в комнату, решительным хлопком закрыла дверь, и тут же впечатала Рэйма в плотное деревянное полотно, накрывая его губы своими. Некромант, опешив от такого напора, непроизвольно поднял руки, и Эва тут же вплела свои пальцы в его беззащитно раскрытые ладони. Сжала до боли, одновременно прикусывая нижнюю губу Рэйма — полную, сочную, с легким привкусом ежевики, — оттянула, приоткрывая глаза. Черные, расширенные от желания зрачки выпивали душу. Девушка ощутила, как ее затягивает в глубину этих глаз. Будто Рэйм давно ждал чего-то подобного, знал ее, видел насквозь. От остро полоснувшей мысли на миг стало неуютно. Эва отшагнула, но, неловко оступившись, вновь вцепилась в одежды Рэйма, захватив выбившиеся из косы пряди.       — Ммм, — болезненно промычал некромант, высвобождая шевелюру из цепких девичьих пальцев. А она, боясь, что морок, который так уютно обволакивал сознание, развеется, что Рэйм начнет задавать вопросы, не пустила: изящным движением обернув косу вокруг запястья, игриво потянула на себя. Он шел за ней, придерживая другой конец косы и понимающе улыбался. И черные глаза полыхали огнем, что, казалось, был способен испепелить сотню мертвецов разом. Но Эва не была мертвой: она как никогда жила и дышала, а его пламя иссушало, плавило волю, окончательно уничтожая иллюзию власти и контроля. Рэйм одним сильным движением усадил ее на стол, сжал ягодицы: жадно, крепко, будто всегда имел на это право. Эва усмехнулась, занавесив глаза ресницами. Дурачась, провела пушистым кончиком косы по его лицу, щекоча, коснулась носа. Он поймал ее пальцы губами, с силой втянул в рот, заставляя девушку изумленно ахнуть. Искрой опалило видение, как эти губы берут в плен тугой возбужденный сосок, скользят в выемку пупка, прихватывая чувствительную кожу живота. Эва, резко убрав пальцы, качнулась навстречу Рэймссу, не в силах больше терпеть сжигающее ее желание. Утопила ладони в порядком растрепавшуюся косу, потянула, вынуждая его запрокинуть голову.       — Поцелуй меня, — приказала на выдохе, тут же целуя сама. Пить его дыхание жадными мелкими глотка́ми оказалось приятнее, чем смаковать любовное зелье. Бороться с его языком за пространство в собственном рту — стало откровением. Поэтому люди сходят с ума от близости? Вот зачем терпят боль и душевные муки? Из-за этой всепожирающей головокружительной истомы, терпким вином разливающейся по венам. Эва поверхностно по-звериному дышала, покрывая жадными торопливыми поцелуями лицо Рэйма: высокий чистый лоб, асимметричные скулы, спинку носа и место между бровей, вновь и вновь возвращаясь к припухшим губами, даря ему свою ненасытность, свой по-настоящему первый, алчный порыв, свое безумие.       — Тише, — голос некроманта мазнул по щеке теплым бархатом.       — Тише, неферут. Привычные колкие нотки в его голосе лишь раззадорили. Как голодное животное, дорвавшись до свежего мяса, прильнула ртом к излому шеи и укусила. Рэйм вздрогнул, в отместку до боли стискивая ее бедра. Но Эву это не напугало и не отвратило. Заливаясь серебристым смехом, куснула ещё, наслаждаясь закипающим в нем раздражением. И еще: злее, ощутимее. Коротко закричала от сдавившего грудь восторга, когда Рэйм грубо опрокинул на стол и рванул завязки платья. Она не отставала: проворно расправившись с тесемками его каларизиса, запустила пальцы под одежду, гладила горячую кожу, дрожью отозвавшуюся на ее прикосновения. Они ласкались как змеи: гибкие, сплетающиеся в танце пьяной страсти, жадно трущиеся друг о друга. Потеряв голову, Рэйм пылкими лихорадочными поцелуями покрывал ее шею, ключицы, обнажившуюся грудь с торчащими от возбуждения сосками. Обхватив один полными губами, с силой втянул в рот, прикусывая. Не сдерживаясь, Эва закричала, прижимая его голову к себе. Но он тут же высвободился, скользнув ниже, ткнулся носом ей в живот, провел горячим влажным языком, поднимая насмешливый пронзительный взгляд. Эва пылала. Ее тело, отравленное вином, было полностью подконтрольно Рэйму, вверяло себя беззаветно и полностью, просило большего. Взгляд ее остекленел, мышцы конвульсивно сводило. Девушку так трясло, что не заметила, когда Рэймсс поднялся, как привлек ее к своей груди. Лишь ощутила шелковистое прикосновение косы, которой он обмотал их шеи. Прислонившись лбом ко лбу Эвы, Рэйм мягко поцеловал приоткрытый рот, шепнул:       — Не обязательно так спешить. Вся ночь — наша. Стуча зубами от неожиданно накатившего озноба, Эва едва смогла выдавить:       — Не хочу… Останавливаться… Он усмехнулся: не так, как прежде — ласково, искренне. Согревая ее объятием и дыханьем, Рэймсс слегка баюкал девушку, вознаграждая каждый судорожный вздох нежным поцелуем. А заметив, что она расслабилась, скользнул рукой вниз. Ласково огладил живот, чуть надавив, нырнул между бедер, где все сочилось вязкой влагой ее желания. Эва изогнулась дугой под его касаниями, глухо застонала. Это было слаще настойки из ибоги, желаннее всего, что она знала до этого. Почти связанная, подчинившаяся его воле, примотанная к нему его же волосами, Эва, не отдавая себе отчёта, сама двигалась навстречу постоянно ускользающим пальцам. Рэйм дразнил ее: то усиливая, то ослабляя напор, кружил у входа, не давая желаемого, разжигая страсть, уже похожую на злобу. Эва гневно зашипела после очередного коварного маневра и куснула Рэймсса за скулу. Он тихо рассмеялся, сдувая прилипшую к ее виску прядь, и в отместку лизнул в нос. Наконец, заглушив возмущенный крик поцелуем, скользнул пальцами глубже, одновременно резко двигая девушку на себя. Болезненный девичий стон, конвульсии, в которых она забилась, едва не упав со стола, отрезвили мгновенно. Рэймсс резко отстранился, зашипел сквозь зубы от боли в затылке. Мрачнея с каждой секундой, распутывал косу злыми рывками, в которых не было и капли недавней неги. Оказавшись свободной, девушка сжалась на краю стола, одернула платье, пряча взгляд, но безжалостный некромант не позволил. Грубо стиснув ее подбородок, вынудил смотреть ему в лицо:       — И когда ты собиралась сказать мне, Эва? Рэйм холодел от одной мысли, что могло бы случиться, не догадайся он вовремя. Боясь взглянуть на свои пальцы, ощупал пристыженную Эву взглядом и как ледяной водой окатило. Как вообще они оказались в объятиях друг друга? Почему это случилось? Взгляд некроманта скользнул по комнате, ища нечто подозрительное, неправильное. Эва беспокойно заерзала, обхватив себя руками и дернулась, вжимая голову в плечи от грозного голоса:       — Вино из голубого лотоса?! Он держал кубок перед ее носом, словно убийственную улику. Эва хотела привычно съязвить, но язык вдруг перестал слушаться, тело поплыло и она провалилась в густой душный туман. Потом были прикосновения Рэйма: заботливые и не очень, опасливые, настойчивые. Он вынудил Эву пить воду, много воды: зажав нос, вливал чистую жидкость, пока ее не начало рвать желчью. Осторожно вытирал испачканное лицо, украдкой баюкая. Его теплые жесты так не вязались с грубыми, жесткими словами, которыми он осыпал глупую неферут. Но это почему-то не обижало, напротив. Эва благодарно льнула к его груди, чувствуя, что Рэйм несет ее куда-то. Ощутив привычную постель под спиной, сладко потянулась, не открывая глаз, глупо улыбнулась сквозь дрему. Она не видела, как некромант обеспокоено хмурится, охраняя ее сон. И уже не почувствовала, как он оставил мягкий поцелуй на ее лбу перед тем как уйти. В тот вечер Рэймсс многое для себя понял, и теперь приготовился ждать, пока поймет и Эва. А вино он продаст. От греха.