Часть 1

***

Мов сидела все у той же пекарни, держа в руке лишь раз надкусанный тост. Мысли витали где-то вокруг и около, не касаясь главного, а тело просто расслаблялось после изнуряющего графика командировок: в последнее время то и дело приходилось куда-то летать. Может, оно и к лучшему. Она всегда была человеком дела, а не чувства, и предпочла бы таковой и оставаться. — Глава управления? Она узнала этот голос с первых звуков и ей не было нужды поднимать глаза, чтобы посмотреть на него. Но, конечно, она это сделала. — Отус. Какими судьбами? — Да вот, — он махнул рукой на дверь пекарни, и снова перевёл взгляд на неё, — а вы? — За тем же. Слегка задумалась, — Мов встала со стула и с некотором удивлением покосилась на забытый в руке тост. Секундная пауза, проехавшая с шумом машина, кажется, набитая больше положенного отдыхающими на летних каникулах подростками, где-то на другом конце улицы раздался чрезмерно громкий смех, и он спросил: — Могу я вас проводить? — Я на машине. А впрочем… — она подняла голову к ещё голубому небу. Солнце уже скрылось за горизонтом, но свет его ещё отражался от каждого предмета и поздние летние сумерки лишь начинали охватывать город, — такой чудесный вечер. Почему бы не пройтись пешком. Только вот ты собирался зайти за мякишевым хлебом. Он снова посмотрел на дверь, и снова вернулся взглядом к ней. Сегодня это почему-то умиляло. Где-то снова громко расхохотались уже несколько голосов. — Думаю, эта пекарня никуда не уйдёт. Это лето было, в общем-то, дождливым, но последние пару недель установилась традиционная для климатической полосы сезонная жара, и теперь даже вечер не давал должной прохлады. Неизменно гуляющий по острову ветер приносил с собой запах моря, но не остужал, от влажности людей вгоняло в пот, офисное население столицы просиживало дни под кондиционерами, а вечера просиживало в душевой, но уставшей от официальных стен главе управления была мила даже эта природная удушливость, так отличная от отдающего пластмассой воздуха машины. — Хорошо все же пройтись без висящего над головой дамоклова меча в виде переворота и мириады чужих тайн, — обратилась она к нему, когда они в молчании прошли половину квартала, — хотя работы все ещё очень много. — Вам не стоит так перетруждаться. — Сказал человек, за полгода объехавший с инспекцией всю страну. Насколько помню, ты и сейчас только с очередной командировки? — Ездил в округ Фамас. Мы… как-то часто его упускаем из вида, положившись на устаревшую статистику о низком уровне преступности в нем. — Вот как? Я ещё не читала отчёта… — Может, не будем о работе? — он улыбнулся и прямо на ходу достал сигарету. Покрутил в руках, взглянул на неё и заложил за ухо, так и не закурив. — О чем же ещё? Здесь направо. Насколько мне известно, все что есть в жизни нас обоих — это работа. Он промолчал, и ей показалось, что разговор уже не возобновится. Джин Отус всегда был не слишком-то болтливым, просто по природе своей. Впрочем, разработав с ним на пару план по предотвращению переворота она могла сказать, что по необходимости он умел и говорить. Навстречу, держась за руки, прошла воркующая друг с другом парочка, и теперь ей уже казалось, что сейчас он что-то спросит. О Гроссуляре. О Гроссуляре, что раз в неделю непременно напоминает ей, что ему пора в отставку, но за которого она продолжает цепляться, как маленькая девочка за отца. А может, о себе и о том, что тогда не сказала ничего определённого, а сегодня сидела у пекарни, что была местом их встречи. Или о ней самой. О её чувствах. О тех чувствах, на которые, она была всю жизнь в этом так уверена, она не способна. — Моя сестра сдала выпускные экзамены недавно, — вместо всего этого сказал он, будто с некоторым трудом. Точно. В его жизни помимо работы была сестра. — Не могу вспомнить, видела ли я её когда-либо лично. — Возможно, на церемонии во дворце? Мой друг тогда притащил её в качестве своей ассистентки. — О, точно… — У вас очень красивая улыбка, — оборвал он одной фразой весь начавшийся разговор, и долгие несколько секунд она рассеянно моргала, собирая разбежавшиеся мысли. — Спасибо, — не улыбнуться снова было невозможно, этого просто требовал комплимент. Мужчина поливал из шланга газон у дороги, и по краю тротуара разлилась лужа, вынудившая Джина сделать шаг левее, приблизившись к ней. Мов сдержала желание отшатнуться, он и так выглядел несколько огорошенным своими словами, словно не ожидал, что скажет это вслух. — Давай вернёмся к разговору о твоей сестре. Его прямой взгляд отозвался странным зудом по коже, ветер взметнул с тропинки пыль и ударил ею о голые голени, ступни внезапно заныли от непривычной ходьбы и новых туфель. Каждое ощущение казалось чем-то новым, не прочувствованным ранее. — Куда же принцесса собирается поступать? — ровно спросила она, словно доселе не испытываемая тревога не уколола ладони. — В экономический университет Бадона. — Бадона? Не Довы? — Она упорно отказывается покидать нашу квартиру. Говорит, что домоуправитель из меня никакой… Что есть, то есть, впрочем, — каждое слово о сестре расслабляло его, и ощутимо наполняло нежностью. На момент смерти их родителей ей едва ли было больше четырёх лет, для неё брат стал единственной семьёй, а ему, наверное, лишь она помогала держаться на плаву. Не думая, что делает, Мов коснулась его руки, и тут же одернула, не желая давать ещё больше бессмысленных и противоречивых намёков. — А ваша семья какая? — Расскажу как-нибудь в следующий раз, мы почти пришли, — она кивнула на одно из однотипных строений, громоздящихся вдоль дороги, — здесь я и живу. Они остановились у двери, опутанные, как покрывалом, томной негой жары, не спадающей даже ночью. Она разливала по коже приятную ленность, и двигаться больше никуда не хотелось, как не хотелось и расходиться. — Зайдешь на чай? На лестнице пахло краской и цементом, на втором этаже обустраивались новые жильцы. На третьем снова перегорела лампочка — а на улице совсем стемнело. Чужое дыхание столь близко почему-то сбивало, и она долго возилась с ключом, прежде чем пропустить его в свою квартирку. — Здесь уютно для квартиры, в которой не так часто бывают, — ответил он, и вдруг впервые за все время их общения она почувствовала себя не старше, по возрасту, по званию, а младше него. В прихожей лампочка висела без люстры — повесить было недосуг, а у шкафа стояло две коробки — уже не пять. Она не сдвигала их даже торопливо пробегаясь со шваброй в не особо частые дни уборки. В остальном, впрочем, царил порядок. — Я поставлю чайник. Идём на кухню. Босые, вспотевшие ноги шлепали по плитке, и он сказал: — Я не хочу лезть к вам в душу. Но я хочу знать, есть ли у меня шансы. — Возможно, — ответила она прежде, чем успела как следует обдумать ответ. А обдумав, не стала ничего добавлять.

***

— Пригласи ты её уже куда-нибудь, — наставительно произнёс Нино. — Ты должен её куда-нибудь пригласить! — воскликнула Лотта. Она же предложила это недавно открывшееся кафе — беседки под открытым небом и еда из округа Харэ. На самом деле, это стоило сделать, просто потому, что он бы долго не вынес. Всю ночь после разговора у неё дома он промаялся без сна, а потом позвонил Нино и, конечно, напился. Иначе слова упорно не лились, а выговориться было необходимо, пока его не разорвало. Нино, порядком расслабившийся после вскрытия всех тайн и прекращения тридцатилетней службы, хохотал над ним до упаду, пока он вываливал всю их историю (кое-что, вероятно, по пятому разу). — Хотел написать книгу о себе, но решил, что никому это не интересно. Может, написать о вас? Народ любит любовные заморочки. А когда они завалились за полночь к ним домой, разбуженная шумом Лотта так несвойственно ей накричала на них обоих: — Вчера ты пошёл за хлебом и пропал на три часа, сегодня ты напился с Нино, даже забыв предупредить, да что с тобой такое?! Нино, почему ты ему потворствуешь? Джин промычал что-то неопределённое, а Нино снова расхохотался и повалился на диван: он вообще последнее время много смеялся. — Ты ведь знаешь, что с ним? — Знаю, но не хочу облегчать ему жизнь. Пусть сам рассказывает. — Ты настоящий друг, — простонал Джин с другого конца дивана, вызвав у Нино новый припадок смеха. Вот так и вышло, что наутро он, похмельный, но, наконец, успокоившийся, признался сестре в своей влюблённости в главу управления. Лотту это, кажется, шокировало больше, чем тайна её происхождения, посланные за ней убийцы и неслучившийся переворот вместе взятые. Но нужный эффект это возымело, избавившись о необходимости хранить свои чувства в тайне он снова впал во флегматизм и пригласил на свидание не заплетающимся языком. Она пришла пешком, видимо, действительно устав от автомобилей, и улыбнулась, сердце ухнуло на десять сантиметров ниже и трахнуло о нижние ребра. Прошло меньше недели с их предыдущей встречи, погода не изменилась, Бадон горел и изнывал от жары своими темно-серыми тротуарами. Администрация округа активно поднимала вопрос о недостатке растительности в городе, застроенном в каждом своём клочке однотонными бетонными зданиями. Школьники и работники в отпусках оккупировали как пляжи, так и не разрешённые для купания места, из-за чего несчастных случаев, связанных с утоплением, стало вдвое больше по сравнению со статистикой прошлых лет. В соседней Короре разгорелся скандал, связанный с домогательством прохожего до девушки, чья одежда показалась ему чрезмерно открытой. Здесь же, в беседке рядом с фонтаном, был настоящий оазис прохлады и спокойствия. Возрастная официантка с неизменной улыбкой поставила перед ними тарелки с лёгким ужином, плотно есть из-за духоты казалось невозможным. Мов поверхностно прошлась по событиям прошлых дней, так, чтобы начать разговор, и замолчала, с наслаждением откинувшись в плетеное кресло. Джин улыбался. — Расскажите что-нибудь о себе, — попросил он, заставив её удивиться. — А что обо мне? У меня столько раз брали интервью, что я, право, не знаю, что ещё сказать. — Ни из одного интервью ничего о вас узнать невозможно. — Ну я… Родилась в окружном центре Корорэ. Мои родители развелись, когда я была совсем маленькой и братьев-сестер у меня нет. Моя семья не больше, чем твоя, у меня только мама, — она рассеянно засмотрелась на бьющий неподалёку фонтан, — давно я к ней не ездила… — Почему-то я думал, что ваш отец военный. Или что у вас целая орава младших, которых вы строили по струнке. Она рассмеялась, прикрыв рот рукой, и он снова молчаливо восхитился тем, какая сила и стать сквозила в её облике, даже когда она просто ужинала с ним, расслабившись от зноя и усталости. — Мой отец фермер, и виделась я с ним крайне редко. И по струнке я строила только себя, — она снова задумалась, порыв ветра зашелестел страницами меню и выбил из-под её пальцев салфетку, но она даже не заметила этого. — Как всякий брошенный ребёнок, в детстве я мечтала добиться чего-то эдакого, чтобы отец обратил на меня внимание. Какой-то посетитель, издали косившийся на них пару минут, вдруг вытянулся по струнке, отдавая честь, и Мов, приветственно кивнув, обернулась к нему. — Уже завтра поползут слухи. Впрочем, тебя вряд ли это задевает? — Всё почему-то… — ветер снова поднял в воздух салфетку, отвлекая внимание от разговора, — все почему-то считают меня таинственным и всезнающим. А некоторые ещё и высокомерным. Но это все не имеет ко мне отношения. — Да, — мягко согласилась она, — это не имеет к тебе отношения. И он снова проводил её до дома, и всю дорогу они сетовали на жару и обсуждали климатические пояса. Ветер шумел листьями, а какой-то старичок, чинящий крыльцо жилого дома, довольно крякнул, глядя на них. Казалось, жизнь вертится только вокруг них двоих, а проходящие мимо люди только подтверждают это. — Можешь дать мне сигарету? — спросила она уже у двери. — Конечно. Хоть две, — пошутил он, открывая портсигар. — Две и возьму. Он чуть склонился и поцеловал её и прощание. — Я тороплюсь? — спросил он, глядя на то, как она отводит глаза. — Ты торопишься, — ответила она и поцеловала снова.

***

Вступление книги Нино Нинокса, которое забегает вперёд, и, тем не менее, приводится здесь. " — Ты не напечатаешь это, — Мов кинула рукопись мне на стол и с грохотом отодвинула себе стул. — Сколько страниц ты прочитала? — Тридцать. Там уже достаточно… — Тогда дальше не читай. — Нет уж, — она сдала тонкими пальцами край стопки бумаги, — но ты это не напечатаешь. Я серьёзно. Или я тебя засужу. Я не сомневался, что засудит. И тем более не сомневался, что она серьёзно. Когда она так тебе что-то внушает, вообще сложно сомневаться. В отличие от Джина я черты её лица не считал достойными того восхищения, что они в нем пробуждали, но её волю, ум и проницательность я всегда уважал. Поэтому, частично из уважения, а частично из испуга, я отложил свой роман в долгий ящик, отчего-то не сомневаясь, что его время ещё придёт. Джин, кстати, тогда воспротивился проще: «Мы зачем это все скрыли, чтобы ты взял и рассказал?» Имел он в виду тогда не свою великую (и заметную невооружённым глазом) любовь, а детективную составляющую сей истории, что задумывалась романом политическим, а вышла из-под пера романом любовным. И вот теперь, когда Джин стар и бездетен, а Лотта вслед за своими детьми начала кичиться своим происхождением, все главные участники моей прозы дали согласие на публикацию этой истории. А, вот ещё что. Однажды, когда я снова упомянул свой валяющийся в столе роман, Мов снова разозлилась, но в тот раз больше на Джина. — Ты что, вообще все ему рассказывал? — У меня пьяного язык, как помело… Я по большей части и не помню, что я трепал. Но там ведь все, как и было. — Что, правда так и было? — решил я уточнить. — Было, — отрезала она, и тему торопливо сменили. Таким образом, у меня нет сомнений в том, что происходящее на этих страницах имело место в реальности.»