Часть 2

***

Следующее лето по традиции началось с дождей. Духота перемешивалась с влагой мелко моросящего непрекращающегося дождя, и дышать было тяжелее, чем во Флавере в период цветения. Школьники, распущенные на каникулы, ныли по домам, лишённые возможности гулять, и сводили родителей с ума. На непогоду злились и отпущенные в отпуск, и уж тем более те, кто был вынужден, перепрыгивая лужи и придерживая выворачивающийся от ветра зонт торопиться к метро, дабы не получить штраф за опоздание на работу. Джин был вынужден волей-неволей оставаться в Бадоне, хотя и предпочёл бы умотать в командировку куда-нибудь в Харэ. Лотта заканчивала первый курс и с головой ушла в сдачу зачётов, дом впервые за долгое время полностью повис на нем. Как будто общей тоски всего города по поводу полного отсутствия солнца вот уже две недели как было недостаточно, в личной его жизни все тоже погрязло в мучительной серости. За год они наверное… Немного друг другу надоели. Даже при из работе, отнимающей большую часть времени, присутствие другого человека в жизни было для них чем-то нетипичным, а потому — крайне утомительным. — Но я ведь все ещё люблю её, — ворчал он, сидя за столом их с Нино любимого бара, — но когда Лотта попросила переехать на время её сессии обратно к ней, чтобы приглядывать за домом, мы как будто синхронно вздохнули с облегчением. Ну вот почему так? — Кризис года отношений? Не знаю, ты надоел уже, — ворчал в ответ развалившийся на стуле Нино. От хорошей жизни он даже слегка поднабрал вес, а оттого перестал казаться совсем уж мальчишкой в свои года, — у тебя другие темы для разговора есть? — Другие темы мы можем и трезвые обсудить, — парировал Джин, прихлебывая из кружки. — Разрешите подсесть, мальчики? — мурлыкнула девчонка откуда-то сбоку, и бесцеремонно упала на свободный стул. Джин придирчивого оглядел ее, сам не зная, какой реакции от себя ждёт. Рыжие волосы, веснушки, яркий макияж и декольте до пупа. На таких он никогда не вёлся, а сейчас не стоило и начинать, тем более перед глазами тут же замаячило строгое лицо с острыми чертами. — Этого однолюба уже не спасти, — фыркнул Нино, обращаясь к девушке. — Вот как? Жаль, — та повела плечом и полностью потеряла к нему интерес, — А ты свободен? — А я гордый одиночка, извини уж. — Свободен он, цену себе набивает, — из внезапно проснувшейся вредности встрял Джин. Мов последний раз писала позавчера вечером, и разговор был столь ни о чем, что становилось тошно. — Да я же в отцы тебе гожусь, — предпринял ещё одну попытку Нино. — Да? А выглядишь прямо так ничего! — Пойду я, пожалуй, покурю. А вы сидите, — Отус даже слегка повеселел, на досаду на лице друга была любо-дорого посмотреть. На улице привычно моросило, но стоило закурить — полило, как из ведра, да так, что затушило сигарету. Приподнявшееся было настроение тоже потухло. В это лето ничего не желало гореть, даже чёртовы фонари: из четырёх пытался осветить округу лишь один, и толку от этого было мало. Джин, сам не зная зачем, включил фонарик на телефоне и подсветил землю вокруг: камни, затоптанные травинки и использованный презерватив. Да уж. Вдохновляться нечем. Он пытался вспомнить прошлое лето, когда они лишь прощупывали почву, продвигаясь в отношениях мелкими шагами. Что ж, им удалось растянуть прелесть новизны на целый год. При этом, он не знал точно, какие слухи ходили по Акке, но почему-то все сотрудницы нашли их с Мов в общем-то ничем на общее обозрение не выдаваемый роман ужасно романтичным. Даже забавно. Нужно было прекращать стенать и просто поговорить, как взрослым людям. Джин достал телефон, взглянул на часы и понял, что в своём порыве как-то припозднился. Тем не менее, душа требовала что-то сделать и он отправил Мов сообщение. Простое: «Как ты?» Вернувшись в бар, он нашёл столик пустым. Подошедший официант заявил, что друг уже ушёл, вместе с той девушкой, но за выпивку все же заплатил. Но началу Джин даже не понял, а после плюнул, мысленно, и пошёл домой. Нино нагнал его минут через пять, запыхавшись, чем выдал себя раньше, чем успел хлопнуть друга по спине привычным жестом. — Ну и быстро же ты ходишь. — А ты, я смотрю, быстро разбираешься с девушками. — А то. Посадил в такси, а сам вышел, водителю сказал отвести девушку домой. Правда, боюсь, по пути она перенаправит его в другой бар, — Нино ухмылялся во все тридцать два, довольный проделкой и окончательно впавший в детство, которого у него не было. — Ты что, правда думал, что я тебя бросил? Джин пробормотал что-то невнятное и пнул камень на дороге. Тоска и раздражение накатывали на него крайне редко, но метко. Утром его с трудом растолкала Лотта: — Братик… Брат… Джин! Да проснись, наконец! Тебе Мов звонит уже третий раз, а я опаздываю. Ответь, вдруг что-то важное. Я оставила тебе там тосты на кухне. — Да? — едва соображая, бухнул он в трубку. — Извини, выпил вчера, спал, как убитый, Лотта еле подняла… Нет, я взял отгул. А ты где? Когда вернёшься? Да. Да, я хочу тебя увидеть. Встретить тебя в аэропорту? Как раз успею встретить тебя и поеду на работу. Надо только записать, четверг, шесть утра, так? До встречи, Мов. Я… скучаю. Прижав телефон к уху, он встал, помахал на прощание сестре, закрыл за ней дверь, и отправился на кухню. Похмелья, что характерно, не было, а чуть раздраженный голос в трубке вызывал не зеркальную реакцию, а желание обнять и успокоить. К концу разговора в голосе послышалась улыбка. Сегодня он сам себе казался человеком удивительно счастливой судьбы, а вчерашняя отчаянная хандра вызывала лишь недоумение. А ещё в отсутствии Лотты грызть тосты можно было не за столом, а на подоконнике, глядя на прорвавшее тучи солнце.

***

Шепотки за её спиной выводили её из себя. Казалось, стоило всем узнать о её служебном романе, как всем вокруг она перестала быть интересна как глава управления, чёртовы репортёры протараторив стандартные вопросы о благосостоянии страны и продолжающихся переменах одинаково томным, пониженным тоном начинали спрашивать о её личной жизни, а кто-то и вовсе спрашивал про Джина в лоб. Это раздражало, если не сказать больше. Её же практически не меняющаяся ответная фраза: «О личной жизни я расскажу, когда не будет других проблем», наверное, бесила журналистов в не меньшей степени. Да и от самого Отуса она начала порядком уставать, от его забывчивости, нелюбви к бытовым делам и банально — от присутствия. Причём казалось, что уставать они начали синхронно, и пусть пока ни один не подавал вида, напряжение росло, и скрывать его было невозможно и бессмысленно. Командировки не давали должного отдыха друг от друга, а лишь нагнетали ситуацию. Всё шло наперекосяк. Производимые изменения стопорились, не давали нужного эффекта или вовсе оказывались провальными, не все, конечно, но всю гору предлагаемых идей она уже не могла удержать в голове. Зимой все же ушёл Гроссуляр, не потому, что работы стало меньше, а потому, что продлевать срок временной должности было уже нельзя. Люди должны были видеть, что все в порядке и все идёт своим чередом, даже если самой ей то и дело казалось, что она барахтается на месте. Да ей и самой это было нужно: порвать ее натянувшиеся, неоднозначные, граничащие с комплексом Электры чувства к нему. Несмотря ни на что, прощались они очень тепло, что не преминули отметить разного рода периодические издания. Она проснулась без двадцати шесть утра и не смогла уснуть. От раздражающих мыслей нестерпимо захотелось курить. Дурной пример заразителен, если еще год назад запах табака был тем, что просто было можно терпеть, то теперь и она с ним практически сроднилась. Это, конечно, было нехорошо, и, прикуривая, она в который раз напомнила себе, что после они вдвоём обязательно постараются бросить. Вот только решится оставить на кого-то пост главы управления. Если, конечно, раньше они с Джином не разойдутся подобру-поздорову. Балконный парапет был по пояс обычному жителю Дзюмоко, а ей доставал до груди. Тем удобнее было стоять, облокотившись на него и кои-веки обдумывая и сложившуюся в её отношениях ситуацию. Нет, ей не хотелось расставаться с Джином. Он был её главной поддержкой в Бадоне, где все остальное ассоциировалось исключительно с работой. Она открыла телефон, чтобы посмотреть на время и с удивлением увидела показавшееся нервным «как ты?» от него. Часы показывали семь, выходит, она провела почти полтора часа, без сна раздражаясь в кровати. Может, она стареет. Между Бадоном и Дзюмоку было два часа разницы, наверное, в девять в будний день можно было и позвонить, узнать, не случилось ли чего. Однако гудки закончились первый и второй раз, а трубку так и не брали. Для проформы она набрала в третий раз, уже докурив сигарету, и тут на той стороне прозвучало сонное: «Да?» — Ты что, спишь? — она не смогла сдержать смешка облегчения. — Тебе не надо на работу? Ясно. Я в Дзюмоко, на открытии новой спортивной школы, что будет под руководством полицейского отдела Акка. Вернусь в четверг. Можем в этот же день и увидеться. Ну, если хочешь. Да ладно, мой самолёт прилетит в шесть утра… Ну если действительно не сложно. Пока. Да… Я тоже скучаю, Джин. Она нажала отбой, запрокинула голову и посмотрела на небо: такое же огромное, как все в этом округе. Всё было не так уж плохо. Журналисты почти отстали, людям просто надоела политика. Их интерес был в основном вызван столетием Акка и сменой короля. Этим же летом главными новостями считались спортивные, а отнюдь не политические. Она приедет, пожалуется Джину на жизнь и сходит в салон красоты — с этими мешками под глазами нужно что-то делать. А чуть позже, ну, может, через год, уйдёт, наконец, в отставку и тогда уже, наверное, сможет выдохнуть.

***

Отрывок из книги Нино Нинокса, в котором он размышляет о вреде алкоголя «…Если поначалу он, едва выпив, мог бесконечно страдать о своей неразделенной любви и трепать я об идеальности объекта своего воздыхания, словно восполняя этим свою недостаточную для нормального человека эмоциональность в трезвом состоянии, то после… Ничего существенно не поменялось. Стоило им серьёзно о чем-то поспорить или устать друг от друга, как он принимал я сетовать на это, перемежая нытье с набившими оскомину фразами о любви. Не знаю, когда это меня бесило больше, когда я должен был выпытывать из него сведения, а он говорил о Мов, или когда мне хотелось поностальгировать о времени, когда я выпытывал из него сведения, а он продолжал о ней говорить. Примерно до второго с половиной-третьего бокала передо мной сидел сдержанный, спокойный и интересный человек, а дальше — впервые влюбившийся подросток, которого заклинило на предмете обожания. Жуть. Что касается Мов, она пьянела куда медленнее, постепенно становясь громче и смешливее, как все с Короры. Проблема была в том, что её жёсткость вдруг оборачивалась жёстким стебом, а так как Джина она, рискну предположить, любила, то все шишки сыпались на меня. Хорошо, что она не так уж часто выпивала в компании только нас двоих, сравнив, я пришёл к однозначному выводу, что пьяный нытик лучше пьяной задиры. А вооьще алкоголь — зло»