магнолия

натертые воском до блеска половицы поместья зенин не холодят покрытые тканью до щиколоток ноги наои – но по ее открытой большой груди беснуются мурашки, когда она смотрит вниз, поникнув головой, закрадываясь серыми глазами в скопления тени в углах этой большой комнаты. традиционная обувь давит на ее сиськи, а затем поддевает ее подбородок и тянет вверх. – что мне делать дальше? она ждет ответа, поднимая взгляд – контакт между лицами обязателен, ведь она говорит не с призраком, и надо иметь максимальное уважение. наоя никому не противится, не противоречит ничьим словам, не отказывает ничьим желаниям. она идеальна в функции. если бы она была так идеальна в технике, мир бы вылизывал ее пятки и пальчики на ногах, но у всех ведь есть плюсы и минусы? способности и отсутствие их в чем-то, кроме как быть подлизой и угождалкой, послушной тряпочкой чистого шелка, карманной декоративной живностью – мокрым ротиком, сочным мяском. нет, детка, ты большее. тебя ебать интереснее, чем мяско – ты кричишь, кровоточишь и имеешь предпочтения в своих сквиках. старым ебланам вроде ее отца нравится что-то более глубокое, чем глупенькая шалава. до этого можно легко додуматься, смотря впритык на тот факт, что он ебет свою дочь по крови. она все еще ждет ответа и смотрит вверх, пока ее наивное лицо отдыхает на мыске деревянных сандалей гетта. то, что наоя ждет, абсолютно не повод давать ей ожидаемое, или в принципе обращать лишнее внимание на нее – лишнее внимание наобито кладет на серебряную коробку, как и свою ладонь. он скидывает с плеча рукав необъятного одеяния, высвобождая руку, и теперь они с наоей равные хотя бы в приблизительной степени оголенности – ей не так унизительно, 99 процентов втаптывания в помои вместо изначальной отметки в 100. ее отец перематывает себе руку ремнем, разновидность которых они в клане не носят, и застегивает его на последнюю дырку – не на наою. она смотрит на процедуру и ее ноги то ли разъезжаются сами по себе, то ли скользят по воску. голова в кружево. младшая дочь своего отца млеет так рядом с ним, даже без венозных дозировок внутри тела-сахарной ваты, тела-колодца чужих желаний. ей хочется застонать, когда игла проникает в чужую вену – набушую, как влажная щель у наои снизу. – я рядом, – она взбирается по ногам, опирается о колени, садит на них себя и обнимает шею. – чем я могу помочь? она бы могла помочь и самой себе. она бы могла поднять шприц с иглой и отлизать ее от остатков веществ и крови (такой же, как у нее), она бы могла вколоть микро-милиграммы себе в кончик острого языка, разделить такое же ощущение, дать корням ядовитых цветов оплести ее надпочечники и сердце, мозг, печень и селезенку, ледяной сад светлорадостного блаженства расцвел бы в ней подкожно – припухающие вены это всего лишь стебли волшебных паучьих лилий и маковых соцветий. всегда так происходило. она замирала, пялилась и не могла ничего поделать. мечтала о чем-то светлом, радостном и приятном – в понимании, которое было воспитано в ней ее опытом и наблюдениями. но не могла дрогнуть рукой в испытании своих мечт, оставаясь висеть мертвым приятным грузом и ждать конца церемонии своего использования в абсолютно любой из целей – будь то нахождение рядом или что-то, что сильнее задействовало ее как физический организм. ебля, проще сказано. сливная сука с большими мечтами об опиоидном передозе – как это пошло до умиления. – разреши? наоя тянет к оголенным сиськам ладонь со стяжкой, складывая руки в молельном жесте. кто-то должен дать ей возможность раскинуть в себе райские сады.