кукольные части

приятнее пить подсолнечное масло, раз уж на то пошло. наоя садится на бордюр, редкие тачки проезжают мимо нее. – не надо, – говорит она в воздух перед собой. – папочка не знает, что я курю. – папочка вообще вряд ли знает, жива ли ты прямо сейчас. и скорее всего, он не теряет от этого сон, наоя. на правду не обижаются. она не нужна им, ей не нужны они – взаимовыгодная безусловность. мм, в какой-то степени даже сладко. она смотрит на полусапожки и поправляет юбочку. привычное и не болезненное, а только немного раздражающее движение руки наои в ее волосах подтягивает поближе. ах, другой наои. другого. – отста-а-нь, – она отталкивает, но будто несерьезно. устало жмурит глазки, устало сжимает зубы. слишком уж свежий воздух влетает ей в ротик пьянко, и в носик тоже. она канючит. на языке горше горького шоколада и сопли стекают в фильтрум. поганый такой денек, но не хуже прежних. другой наоя расплющивает угол ее рта об свою штанину и рот чуть приоткрывается. зубы неприятно шершавят по плотной ткани когда она говорит. – ну не надо, все. он отпускает ее и садится к ней. дает ей пачку тончайших сижек “кис”. «кис-кис фол ин лав» – она напевает опенинг. фото на память – вспышка. в глазах зимние пейзажи белыми точками еще полминуты после такого. он лижет ее ухо, лезет внутрь, кусает шею. она чувствует себя, как чувствуют себя собачьи обслюнявленные игрушки и выебанные теми же собаками хозяйские коленки. лед под ее маечкой, как касание. наоя ее наглаживает, полирует, пока лезет ей в рот, и она жмется машинально. ее бедро прижимается к его бедру и она представляет соприкосновение их самого первого шрама. когда-то наоя ей говорил, что представляет их слитыми, когда они ебутся – как при рождении, только чуть-чуть более посередине. сиамские близнецы – реконструкция. что можно ответить на такое, кроме усталого вздоха и полушепота «ты больной?». не то, чтобы ее это удивило, и не то чтобы им оставалось много чего другого. ебучие неудачники. наоя начинает делать ей неприятно, тискать ее, сжимать и выкручивать, вылизывать и покусывать, мять будто пластилин, будто она без всяких возражений должна принимать заданную его руками форму – ее это вымораживает, но она только дальше жует свой скрипящий фильтр, приобнимая его одной рукой за шею. – надо идти домой, – она говорит, отведя глаза, когда ей кажется, что мимо проезжающая камри чуток замедляется перед ними. нет, это все же стремно. ей хочется в их крыло в поместье, в их люксовое изгнание, хоспис на пять звезд, где только больные выблядки без энергии. почему-то в новом поколении их как-то слишком много, целых трое. хотелось бы тревожить нормальных членов этой повернутой семейки криками среди ночи, но их бы точно вышвырнули за шкирку, надув ебла, будто сами никогда не ебали своих сестер. кучка магов корчит из себя монархов крови цвета кюрасао, кому не похуй на их изьёбы. на что наое не похуй – брат пытается ебать ее на асфальте, а на асфальте жестко. – о-о-оки, – он поднимается так нетвердо, будто в зрачках спирали и все плывет. галантно дает ей руку, какой он милый, чтоб встала на ноги следом. – тебе так не терпится в отчий дом. – просто устала шляться. надо будет зайти в камеры хранения, переодеться обратно в клановое тряпье, чтобы не влетело. они идут по обочине друг за другом. один из них смотрит в спину. *** иногда это удивительно, как много нужно им приложить усилий, чтобы почувствовать себя грязными и смущенными. большинству людей нужна малость, но вот они закаленная сталь в этом плане. раскосые глаза прыгают от угла потолка в другой угол потолка и наое кусают губы. в этом доме всегда пахнет водкой и опиумом, везде. она так близко, что гладит его ресницами по зрачку. иногда братик в ней скулит. иногда бьет до черных и зеленых гематом и рычит бредни, кусая ее за грудь. его самая любимая сексуальная фантазия, это то, что наои не существует. он уверен, что был бы лучшим, если бы не она – может быть он прав, ну и что ей делать? чувствовать вину? как-то слишком жирно. он ебет ее на боку и царапает спину, как будто телка. в ее ухо просачивается самый привычный яд. он говорит, как хочет ее стереть и как хочет ее убить это его любимое. она говорит – представь, что я продолжение тебя. ебать наою – дрочка бизнес класса. раскрытая ладонь с пиздой и другими дырами. – давай, братик, – ее худые бедра делают волны вперед-назад, извиваясь, насажимаясь, в животе горячо, будто проплавило кислотой. член наои такая данность, что странней без него внутри, чем быть наполненной до краев. – тебе нравится, что я твое лишнее, как обрезки с куриной грудки? сексуальное выражение? тебе нравится? она ржет. она знает что будет дальше – наоя хватает ее за горло, стереотипный, как аутист, предсказуемый настолько, что почти что пересыхает. – ты действительно ебаные субпродукты. не вижу шутки. венка на ее горле бьется в темп с венами ее брата. как это мило. никто никогда не считал их отдельными организмами, даже их собственные тела. наоя думает, что если бы ее не душили до черной пелены в красных мурашках, она бы сказала, что издеваться над ней – это бить себя ножом в солнечное сплетение. гермафродит с раздвоением личности в двух оболочках – адам и ева. будь их папаша богом, а не старым алкашом с неудержимой хочкой, из них бы что-нибудь, да и выросло. но наоя никогда не могла сказать «я тебя ненавижу» от чистого сердца, раз уж на то пошло. ни себе, ни людям.