Письмо, забытое кем-то на дне ящика

      «Ночь моя,       Знаешь, мне даже не верится, что уже прошел первый месяц весны. Зима в этом году оказалась жестока, да?       К сожалению, мой сад погиб. Магия не уберегла от мороза ни одного цветка, ни одной веточки. Снег еще толком не сошел, весь двор в сугробах, в лесу не слышно птиц. Даже вороны Кроухолла не вернулись в родное гнездо. Будто за эти зимние месяцы всё вокруг погибло. Или заснуло мертвым сном, подобно огню в моем сердце. Но стоит вспомнить тебя, как в груди вновь разгорается пожар. Он может растопить лед во мне, а вот солнце — нет.       Вчера на рассвете (ненавижу их. Они означают конец ночи, конец снов, в которых ты приходишь ко мне...) я вышла из дома в одном только халате на голое тело, босая, с мокрыми от пота волосами. Часто так делаю, когда в кошмарах чувствуя запах крови и приближающиеся шаги несчастья. Знаю, ты станешь ругаться за такую опрометчивость, но не тревожься понапрасну, милый. Я уберегу себя, уберегу наши чувства, нашу любовь. Буду беречь, пока слышу в тишине иллюзию твоего дыхания, пока засыпаю с мыслями о нас, пока закрываю глаза, вновь представляя твое лицо. Кажется, знаю его лучше, чем собственное. Каждая родинка, каждый шрам, каждый локон волос, каждый залом на форме, которую ты вечером устало бросаешь на спинку кресла. Всё это до того ярко отпечаталось в памяти, что порой я схожу с ума, когда вдруг мельком бросаю взгляд вдаль, замечаю в толпе похожий силуэт. В такие моменты сердце останавливается, болит, я стараюсь сделать вдох, но вода в легких вскипает, выжигает голос. Мне так страшно однажды увидеть твое лицо не в толпе, а на странице некролога, что я почти не выхожу в город и больше не читаю газет.       Но зима и вправду выдалась суровой. Из-за снега повозки с едой не сумели доехать до деревни, от обморожения и голода погибла почти треть жителей. В одной из старых пристроек Кроухолла ветер снес крышу, а вслед за ней обвалилась часть стены. Благо, никто из слуг не пострадал! Пару дней назад Эстер с Тадди нашли нору с полумертвыми котятами. Батшеба теперь отогревает их в своей хижине. Мать-кошку мы так и не нашли. Эстер долго плакала, когда узнала, что из пяти котят выжили только двое. Я повела ее гулять по саду, мы наткнулись на замерзших птиц, и всё стало только хуже. Они с братом провели сутки в библиотеке, пытаясь выяснить, как воскресить животных, пока их не разогнал Александр.       Сейчас Эстер спит. А я сижу на подоконнике у раскрытого окна и пишу тебе. На улице глубокая, темная ночь. Луны не видно уже давно, тучи не сходят с неба, днем солнце не пробивается сквозь них. Ветер гнет деревья почти к земле. За окном бушует метель. Я больше не всматриваюсь в чащу леса — боюсь вновь увидеть там твой силуэт. Боюсь, что сорвусь с места и побегу навстречу. А потом заплутаю во тьме и навек останусь в холоде и мертвом покое льда. Сумеет ли хоть он потушить черное, греховное пламя моего сердца, что болит и сгорает, но не превращается в пепел.       Порой смотрю на то, как Эстер ворочается во сне, как падает отблеск свечи на ее до безумия знакомые черты лица... Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не подойти и не провести по ее бледной скуле кончиками пальцев. Но не делаю этого. Если разбужу, то просто возненавижу себя. Но еще больше я ненавижу себя за то, что смотрю в глаза моих детей, а вижу вовсе не Александра, не себя. Как долго мне хранить нашу тайну, Ночь Моя? Как долго опускать взгляд, игнорируя вопросы мужа? Как долго молчать, когда изнутри наружу рвется вопль?       Прости меня, Ночь Моя! Знаю, тебе и без того тяжело. Я больше не посмею разочаровывать тебя своими письмами. И больше не буду слать их так часто. Но... ни на одно ты так и не ответил. А нужна ли тебе я так же, как ты мне? А хранишь ли ты мое сердце так же бережно, как я — твое? Эти вопросы слишком часто стали жужжать в голове. Сколько ни отмахиваюсь, а все равно возвращаюсь к ним. Становится так противно. Я понимаю, письма могли и не дойти до получателя. Да и ты занят. Прости. Просто... знай, мне хватит и малого. Если бы ты только прислал неподписанный конверт с чистым листом пергамента внутри, я была бы счастливее, чем когда-либо. Да даже окажись конверт пустым, надежда во мне вновь вспорхнула бы, и в Кроухолле ожила бы хоть одна птица.       Наступит более теплая весна, и моя любовь расцветет вместе с первыми ландышами. Пока они растут глубоко под слоем снега, но я чувствую их дыхание. Мы делим его. Одно на двоих.       Когда тебе станет совсем сложно, услышь стук моего сердца. Когда заблудишься во тьме, я заставлю свое сердце вспыхнуть самым ярким на свете пламенем, чтобы провести тебя сквозь туман. Пускай оно сгорит дотла, оставшись пеплом на ладонях, но спасет тебя от сумрака. Когда поймешь, что возвращаться будет уже некуда, я стану пристанищем, способным уберечь тебя от самой страшной бури. И это не просто слова, Ночь Моя. Я уже однажды совершила для тебя невозможное. Ради тебя. И готова сделать это вновь. Столько раз, сколько потребуется, чтобы ты поднялся по осколкам к солнцу.              Ты, наверное, давно спишь. А я не могу. Думаю, как прекрасно было бы оказаться с тобой посреди цветущего поля. Если бы МЫ стали частью той весны, что расцветёт со дня на день, то я остановила бы время.       Однажды я перестану видеть твой образ в отражении за своей спиной. Но лишь потому, что там действительно окажешься ты.       Стань моей весной. Стань моей жизнью. Оживи меня вновь, Ночь Моя.       Напиши мне, молю.

Та, кто желает украсть твои сны»

Кроухолл,

30 марта, 1870