Письмо, ставшее пеплом в чьем-то камине

      «Ночь моя,       Нашел ли ты очарование в летных вечерах? Бывал ли в поле на рассвете?       Вот я - да.       Александр отправился по делам за город, а я увязалась за ним. После весны, проведенной в одиночестве, в скитаниях среди тревожных мыслей о тебе, едва смогла улыбнуться утром Эстер и Тадеушу. Я должна остаться в их памяти счастливой. Я должна остаться в их памяти той, кто всегда поможет и поддержит, кто искренне любит и обязательно найдет силы, чтобы защитить от всего мира. Я должна остаться в их памяти...       По дороге обратно в Кроухолл (мы выехали ближе к рассвету, чтобы к полудню оказаться в Академии, успев забрать из особняка вещи) наш экипаж попал колесами в яму. Пока возничий безуспешно пытался хоть что-то сделать, Александр повел меня через молодой лес к поляне. Всегда тридцать два шага от упавшего дерева на окраине, и ты стоишь у обрыва. Внизу бушует море, разбиваясь волнами о черные скалы. Пена нежно обволакивает камни, заставляя их сверкать под первыми лучами солнца. В последний раз я была у моря с родителями, когда мне еще не исполнилось пятнадцати. Мы отправились в Норвегию, чтобы встретиться с сестрой матери (и с Верховной норвежского ковена по совместительству. Хах, представь, я никому никогда не рассказывала о своем прошлом. Ты первый.) Там же произошла моя первая встреча в Вороном. (значительная часть письма затерта чернилами), так и начались наши с ним доверительные и деловые в какой-то степени отношения. Знаю, ты не любишь, когда я упоминаю его. Прости. Больше так не буду!       Я продолжаю это письмо лишь спустя несколько дней. Удивит тебя это или нет, но я с тем же восторгом вспоминаю рассвет, который мы с Александром встретили на скалах. Не могу описать словами. Это нужно видеть. Нужно смотреть, как чернильное небо вдалеке вспыхивает, напоминая чем-то подожжённую бархатную ткань. Не знаю, сколько мы просидели плечом к плечу, слушая крики чаек и дыхание друг друга. Я замерзла, несмотря на летнюю погоду, отобрала у Александра пиджак и легла прямо на него. Земля, еще холодная и отвратительно сырая, приятно обволакивала меня. Прямо как пена те камни. Я ненадолго позабыла обо всех тревогах. Мы нарвали цветов, и теперь огромный букет стоит на подоконнике в комнате Эстер. Его все норовит съесть один из Кроухолльских воронов, но Тадди отгоняет его метлой. Батшеба ругается, мол, нельзя-нельзя так неуважительно относится к верным хранителям особняка, но разве Эстер с Тадди кого-то слушают? Ха-ха, о нет! Как взбредет что-то в головы, весь дом на ушах стоит.       Так странно называть Кроухолл домом. Уверена, ты читаешь и злобно насмехаешься. Думаешь, что я привыкла к золотым цепям и отдалась им. Порой мне кажется, что так проще. Не биться головой о каменные стены, не ломать крылья о высоту, которую все равно никогда не достигну. Иногда начинает казаться, что мне, солнечной птице, грех рваться к Ночи. Но она так манит... Ты манишь. Таинственностью. Статностью. Но ты, верно, настоящая ночь. Никому и никогда не узнать, что хранишь под черным плащом. А я, глупая, вознамерилась обнять крыльями то, что пронзит мою грудь безразличием и холодностью. Той же, от которой я спасалась под пиджаком Александра.       Ты совсем не пишешь мне, Ночь Моя. Неужели разлюбил? Молю, не терзай меня больше. Не выжигай на моем сердце то, что вздумается. Нас ждет жаркое лето Венеции, которое я наивно мечтаю разделить с тобой. Рассветы и закаты. Хочу вновь увидеть, как бегло скользят по твоему лицу лучи солнца, как сверкает Луна в глубине твоих глаз. О, Геката, я во власти твоих глаз.       Порой начинаю понимать Аида. Наверное, будь я достаточно смела, то украла бы тебя в свое мертвое царство. Только не смейся сейчас, Мое Пробуждение. И покинь мои сны. Хотя бы на день. Оставь в покое мою душу. Мой разум. Дай им отдохнуть от тревог и пустых мыслей.       Наверное, это первое письмо, которое я не пишу разом. Прошла неделя. Совсем позабыла. А в Кроухолле столько дел. Мы с Эстер и Тадди восстанавливаем сад, Александр... черт с ним. Понятия не имею, чем он занимается и что у него на уме. Вчера он вдруг заговорил о Многоликой и ее милости. Я так и не поняла, что он имел в виду. Не хочу морочить тебе голову, забудь.       Надеюсь, ты ревнуешь?       Хи-хи, прости за ребячество. Мне приятно от мысли, что ты представляешь, как близка я к Александру и бесишься. Сжимаешь письмо, бросаешь его в дальний угол комнаты. Расхаживаешь от стены к стене. Злишься, что не ты стоишь за моей спиной, не ты проводишь кончиками пальцев по позвоночнику, скользишь по ткани сорочки. Меня бросает в дрожь от такой фантазии.       Странные мысли. Это совсем на тебя не похоже. Ты не способен к ревности.       Надеюсь, ты хотя бы скучаешь.       Напиши мне, Ночь Моя. Не оставляй наедине с нашими чувствами.

Та, кто желает увидеть твою любовь, а не додумывать ее»

Венеция,

3 июня, 1870