Письмо, выброшенное отправителем по пути к почте

      «Ночь Моя,       Опять наступила зима. Не одиноко ли тебе в заснувшей Венеции?       Поверишь, если скажу, что русский мороз и метель погасили весь огонь в моей груди? Стало вдруг так спокойно. Я не просыпаюсь посреди ночи от каждого шороха, не слышу шепота в полной тишине, не замечаю в безликой толпе твой силуэт.       Утром мы с Александром вышли в сад. Задний двор снятого им дома завален снегом, но около забора есть качели (Эстер и Тадди не долезли до них и провалились в сугроб). Мы долго гуляли, по протоптанным дорожкам, пока окончательно не замерзли и не собрались обратно. Он сказал что-то, и я разозлилась, бросила в него снежок. А Александр в долгу не остался. Только представь двух высокопоставленных ведающих, бегающих по двору, словно дети, и кидающих друг в друга комья мокрого и грязного снега. Гордись, ведь я победила. Правда, выхватила у дворника лопату и поставила соперника на колени одним ее видом, но кому какое дело?       А потом Александр подхватил меня на руки и бросил в сугроб. Следом с криками полетели Тадди и Эстер. Снег за шиворотом и в сапогах — ужасное чувство. Если заболеем, то все знают, кого винить. Но самое главное — Эстер и Тадеуш надолго запомнят эту зиму. И, вероятно, поймут, что она не всегда жестока.       Вечером меня согреют ворчание Батшебы и горячий чай, огонь от камина и улыбка Александра, читающего Пушкина моим воронятам. А что согреет тебя, Ночь Моя? Или... кто? Может, воспоминания обо мне? Или незнакомая женщина, греющая твое тело, забыв о душе?       Так непривычно, что мысли о тебе перестали вспыхивать пожаром во мне.              А ведь Александр всё знает. Мы говорили о тебе. Он много рассказывал о том, что ты вовсе меня не любишь, что я лишь временное средство для твоих целей. Верить ли ему? Очень хочется, если честно. Приятно порой ощутить крылья, а не их иллюзорное подобие.

      Кто я теперь?»

Санкт-Петербург,

31 декабря, 1870