Жасмин (I)

      Это даже смешно. Человек, прошедший войну, сейчас беспомощно лежит, не в силах пошевелить даже рукой.       Багровый развод неприятно стягивает кожу на лице. Мадару бьет озноб, зубы стучат, а она только смотрит.       Смотрит своими зелеными глазами так же, как смотрела тогда в саду, слушая его рассказы о Хашираме — единственной возможной теме, единственной нити, формально связывающей их. Хотя и это слишком громко сказано. Нити не было. Их ничего не связывало, кроме его чувства, которое теперь гниет у него внутри, прорастая бутонами.       Она смотрит так же, как в день их свадьбы. Как в тот день, когда вскрылась правда о том, что смерть ее дражайшего мужа — дело этих самых рук, что теперь бессильно лежат на одеяле.       В груди у него что-то ворочается, цепляется корнями за плоть. Он сгибается пополам, и кашель раздирает легкие изнутри, он давится, хрипит, и на подушку выпадают белые, плотные лепестки, слипшиеся от крови и слюны. Он чувствует, как стебли цепляются внутри, разрывая все на своем пути.       Камико молча берет мокрую тряпку и вытирает губы, с которых капает алая слюна с едва заметными ошметками плоти. Ей почти его жаль. Почти.       Он замирает, глаза расширяются. Не раскрывшийся бутон, липкий от внутренней влаги, выкатился на простыню, за ним тянулся короткий, обрывающийся стебель.       Боль рвущая, глубокая, как будто что-то оторвали прямо внутри, оставив сырую, живую рану на самом стыке легкого и горла. Учиха не может вдохнуть полноценно — что-то разодрано и мешает работе мышцы. Мужчина поднимает взгляд на неё, задыхаясь, ловя ртом воздух, который не дает насыщения.       Сенджу смотрит на бутон и медленно, почти нехотя, кладёт тряпку, её пальцы протягиваются к цветку, слегка отодвигая кончиком, разглядывая. Белое, уже быстро буреющее от крови, с тонкими прожилками, похожими на вены.       — Жасмин, — произносит она ровно.       Его любовь, его болезнь, его вина теперь обрели физическую форму.        Камико думает, что жасмин совершенно неподходящее олицетворение его… слово «любовь» произносить даже неловко. Но, тем не менее, больше подошёл бы терновник.       Он пытается сказать что-то, но звук превращается в булькающий хрип. По губам стекает уже не просто алая слюна, а тёмная, густая кровь, текущая ровной струйкой из уголка рта, уже даже не смешиваясь со слюной.       Боль теперь — это постоянный фон, жгучее, разлитое тепло за грудиной, и острые, режущие всплески с каждым попыткой вдохнуть глубже.       Она вытирала его губы, все остальное она оставляет для служанок, ибо тот факт, что она тратит свое время на человека, чье грязное, не разделённое чувство, не найдя выхода наружу, материализовалось внутри, было достаточно, даже сверх того, чего он заслуживал.       Ее муж изучал это явление и в ходе изучения выяснилось, что сначала семена закреплялись в лёгочной ткани, затем прорастали, образуя сеть тончайших, похожих на мицелий корней, которые оплетали альвеолы, душили их, снижая газообмен. Отсюда слабость, одышка. Следующей стадией было формирование стебля. Плотный, волокнистый, он разрастался, механически раздвигая и надрывая нежную паренхиму лёгких. Кашель был попыткой тела вытолкнуть инородное тело, но попыткой самоубийственной — каждый приступ рвал сосуды и ткани сильнее. И наконец, на месте самого большого разрыва, питаясь кровью и лимфой, формировался бутон.       Она смотрела, как его тело корчится, но помочь она, увы и ах, не могла — консервативное лечение могло лишь замедлить процесс, давая время. Время на что? На чудо? Нет. На операцию. Но операция по тотальному удалению корневой системы ханахаки была ювелирной, почти безумной в своей сложности.       Её пальцы замерли, сжимая окровавленную ткань, собственные руки для такой работы не годились. Несомненно , она была хорошим врачом, но он — её муж был гением. Он мог бы. Её муж, возможно, был единственным, кто нашёл бы шанс вырвать эту болезнь с корнями, не вырвав заодно и жизнь, но она промолчала, решила не говорить этого вслух, Мадара Учиха был умным мальчиком — вероятно, сам все понимал.       Новый, лающий кашель вырвался из его груди, и в нём уже слышался хруст — слабый, но отчётливый звук ломающейся внутри чего-то хрупкого. Возможно, бронхиолы. Возможно, надежды.       Она наблюдает за струйкой крови, и её глаза становятся ещё более сосредоточенными. Она откладывает грязную тряпку в сторону и берёт чистую, сложенную в несколько раз, движения по-прежнему лишены суеты.       — Не пытайся говорить.Ты только разорвёшь сильнее.       Она прижимает плотный комок ткани к его губам, не вытирая, а впитывая тёплую кровь. Взгляд Камико скользит с его искажённого лица на окровавленный бутон, лежащий на грубой ткани простыни. В комнате повисает тишина, нарушаемая только его хрипящим, неровным дыханием и тихим, влажным звуком.       — Он пророс глубоко, — произносит она наконец, не глядя на него, а разглядывая свою руку, запачканную его кровью.       Мадара сжимает пальцы в кулак, но это слабое, жалкое усилие. Он чувствует, как где-то в глубине, под рвущей болью, что-то снова шевелится. Не лепестки. Что-то новое, твёрдое - может, новый бутон. Оно упирается в ребро изнутри, обещая новый разрыв.       Но даже это не заставляет его пожалеть об убийстве подонка.       Потому что тот факт, что Камико Сенджу была бы с этим человеком раздирал сильнее, чем цветы внутри него.       Она видит, как меняется его дыхание, но она лишь медленно вытирает руку.       — Скоро будет новый, — если бы они жили в мире, откуда родом Камико, то Мадара сравнил бы ее будничный тон с манерой, которой обычно рассказывают о прогнозе погоды. — Ты не сможешь это остановить. Никто не сможет.