Жасмин (II)

      Бессилие было новым и отвратительным для него чувством, но она проводила с ним часы. Долгие, молчаливые часы сумерек и рассветов. Его здоровое, сильное тело никогда не удостоилось бы такого, оно не приковало бы её к этой циновке, а эта болезнь — да. Она была здесь. Только с ним. Её внимание, хоть и холодное, хоть и вызванное скорее любопытством к ходу протекания болезни, было направлено исключительно на него.       Он наблюдал, как её спина выпрямляется в ответ на изменение его дыхания, как её рука заранее тянется к полотенцу и это предугадывание его нужд заставляло Учиху ликовать.       И в моменты, когда новый приступ кашля выворачивал его наизнанку, он, захлёбываясь лепестками, думал не «Как больно», а «Она увидит. Она посмотрит».       Когда она поправляла подушку под его головой, её пальцы на мгновение касались его шеи.       Он позволил слабой улыбке тронуть свои потрескавшиеся губы. Его рука, лежавшая поверх одеяла, пальцы которой всё ещё слегка подрагивали от недавнего спазма, расслабилась. Не потому что боль прошла, а потому что в его сознании чётко выстроилась простая формула: боль = её внимание. Каждый новый цветок, разрывающий его изнутри, был платой за эти часы её присутствия.       Когда Камико Сенджу наклонялась, чтобы вытереть ему губы, он видел, как под её тонким кимоно изгибается линия плеча.       И когда в последних лучах закатного солнца, её лицо смягчалось на мгновение, не жалостью, а, возможно, простым удивлением, он чувствовал вспышку чего-то, похожего на счастье. Оно было ярче и гораздо острее боли.       Мадара Учиха был разорван, уничтожен, побеждён, но она была здесь и пока цветы распускались в его лёгких, он мог бесконечно любоваться изгибом её ресниц на фоне багряного неба.       — Ками-сама, — его голос был тихим, лишённым былой мощи. Он смотрел на неё, не отрываясь.       Рука, державшая тряпку, на мгновение застыла в воздухе, потом медленно опустилась в таз с водой.       — Не называйте меня так, — сказала Сенджу ровно, выжимая ткань. Капли падали обратно в воду.       — Почему же? — он выдавил улыбку, и на его пересохшей нижней губе лопнула корочка запёкшейся крови.       Камико подняла на него глаза.       — Это богохульство.       Учиха рассмеялся коротким, хриплым смешком, который тут же перешёл в надсадный кашель. Тело выгнулось дугой, из горла вырвался сдавленный стон, а на простыню выпало несколько белых, уже буреющих по краям лепестков. Сенджу лишь ждала, пока спазм отпустит его.       — Каждый сам в праве выбирать себе божество… — он прошептал, когда смог снова вдохнуть, и воздух со свистом вошёл в разорванные лёгкие. — Ками-сама.       Она не ответила. Вместо этого наклонилась, чтобы снова вытереть его губы. Её пальцы, холодные от воды, коснулись его кожи, и он блаженно закрыл глаза.       — Ками-сама.       Она медленно повернула голову к нему, ожидая. Ресницы отбрасывали короткие тени на скулы.       — Скажи… — он замолк, собираясь с силами, его грудная клетка тяжело вздымалась. — Скажи что-нибудь. Голос. Твой голос.       «Ками-сама» смотрела на него. Молчание затянулось, наполненное только звуком его дыхания, а потом она откашлялась.       — Что именно я должна сказать, Мадара-сама?       Уголок его рта дёрнулся в попытке улыбки.       — Любое слово. Просто… хочу послушать.       Она опустила глаза на свои руки. Подумала.       — Сегодня вечером был сильный ветер, — начала она тихо. — и… Хаширама был в шаге от идеи возведения деревянного купола вокруг Конохи.       Он слушал, закрыв глаза, лицо немного расслабилось. Казалось, Мадара не столько вникал в смысл, сколько впитывал сам звук.       — Хорошо, — пробормотал он. — Продолжай.       — В саду, у восточной стены, распустились поздние хризантемы, — продолжила она тем же ровным тоном. — Жёлтые, с загнутыми лепестками.       Его дыхание было слышным — влажный, булькающий звук на вдохе, короткий, прерывистый выдох, за которым последовала пауза, слишком долгая       Пальцы судорожно сжали ткань, когда новый спазм начал подниматься из глубины груди. Сначала просто напряжение в шее, выступившие сухожилия, потом плечи дёрнулись вперёд, тело изогнулось, отрываясь от подушек. Кашель не был громким, звук был скорее похож на треск рвущейся плотной материи.       Камико быстро схватила со столика влажную полоску мягкого полотна, вытерла ему лоб, смочив тряпку в чистой воде и отжав её над тазом. Потом провела тканью по его губам, удаляя слюну и следы крови.       — Больше, — прошептал он. Голос был едва отличным от хрипа, лишённым тембра, лишь шёпотом вытесненного воздуха. — …воды.       Она не ответила, но встала. Её фигура отбросила длинную, плавную тень на седзи, налила воды из глиняного кувшина в небольшую чашку, вернулась и снова опустилась на колени. Одну руку она подложила ему под затылок, приподняв голову, другой поднесла чашку к его губам. Учиха сделал два мелких, жадных глотка, и часть воды потекла по подбородку. Камико тут же убрала чашку и вытерла капли тем же полотенцем.       — Спасибо, — выдавил он, и его глаза, наконец сфокусировались на ней.       Сенджу просто кивнула, убирая чашку, её лицо в свете лампы казалось вырезанным из слоновой кости — гладкое, спокойное, с чёткими, нежными линиями. Мадара часто про себя сравнивал химэ с фарфорой куклой, но между бровями залегла едва заметная тонкая складка, которую не увидел бы никто, кроме того, кто часами изучал каждую её черту ее лица.       — Вы умираете, — произнесла девушка вдруг, не глядя на него, а разглаживая край одеяла. — Корни достигли сердца. Следующий бутон пробьёт перикард. Это займёт часы, может быть, меньше.       — Хорошо, — прошептал он, протянув свою руку в сторону ее ладони. — Значит, ты будешь здесь до конца.       Движение далось ему невероятным усилием. Его пальцы, холодные и сухие, коснулись тыльной стороны её руки, лежавшей на колене, однако «Ками-сама» не отдернула ладонь, не пошевелилась, позволила ему коснуться.       Она же смотрела куда-то в пространство над его головой.       — Да, — просто сказала Камико. — Я буду здесь.       По его лицу, измождённому болью, растеклось выражение почти блаженного покоя. Он заставил холодное, неприступное божество спуститься с небес и сесть у его одра, заставил свою Ками, касаться его, заставил её дыхание смешиваться с его хрипами.       Сумерки сгущались, окрашивая комнату в синие и фиолетовые тона. Луч закатного, пробивавшийся через сёдзи, упал на её профиль, позолотил ресницы, а Мадара смотрел, не мигая.       Так они и сидели в наступающей ночи: он — держащий её руку, она — позволяющая это. Лампа тихо потрескивала, дыхание Учихи становилось всё более хриплым.