Часть 3. Морок сердца.

Проснувшись, я не спеша встал с кровати, одел футболку и шорты… на будильнике время показывало 12:08 *не так уж и поздно* Я открыл дверь комнаты и зашел в соседнюю, где спала Катя. Девушка мирно посапывала на подушке укутавшись в одеяло Я замер в дверях, будто наткнулся на что-то хрупкое и невыносимо прекрасное. То что могло разбиться от одного неловкого движения. Комната моей сестры, знакомая до последней пылинки… В это утро комната была другой. Ее заливал густой, медовый свет, в котором медленно кружились золотые пылинки. И посреди всего этого — она. Катюша спала, свернувшись калачиком под старым увесистым одеялом сестры, такое маленькое и беззащитное создание… Русые волосы, которые вчера вечером при свете лампы казались просто светлыми. Теперь отливали живым золотом, как отборная пшеница, которая вьется в поле. Длинная коса, немного растрепавшаяся за ночь. Эта косичка тянулась по подушке, и одна прядь выбилась… и мило прилипла к ее щеке. Я смотрел на эту щеку, такую гладкую и, казалось, прозрачную в утреннем свете, на аккуратный носик с едва уловимой, милой горбинкой, на ресницы — пушистые и светлые на концах. Я не видел ее глаз, но память услужливо подсказывала их цвет — глубокий, насыщенный изумрудно-зеленый. Мне вдруг стало стыдно просто стоять и смотреть, будто я подсматриваю за чужой тайной. В груди что-то ёкнуло… что-то очень теплое и давящее одновременно, странная смесь нежности и какого-то почтительного страха. Пальцы сами по себе дрогнули, захотелось легким движением убрать ту самую прядь со щеки… Но я только глубже вжался в косяк, а потом затаив дыхание, отступил и бесшумно прикрыл дверь. Пусть спит. Ей, наверное, нужно выспаться. На кухне внизу пахло тишиной, прохладой и вчерашним ромашковым чаем. Я щелкнул пальцами… Теперь нужно было сделать что-то простое и правильное… Или нет… вспомнились вчерашние слова Кати… о ее маме… спорте… Я помахал головой словно отряхивая плохое… Холодильник вздохнул на меня прохладным воздухом. Взгляд выхватил остатки еды. Выкрутимся — тихо сказал я себе — если уж не на две недели как я сказал маме, но до из приезда хватит точно. — и это обещание самому себе почему-то заставило улыбнуться. Появилась цель. Достал самую большую сковороду. Картошку нарезал неторопливо, ломтиками потолще, чтобы внутри она осталась мягкой. Сливочное масло упало на дно сковороды с тихим шлепком и сразу же начало таять, распространяя тот самый, с детства знакомый, уютный запах. Бросил картошку — зашипело, запенилось. Пока она золотилась, вставая хрустящей корочкой, я занялся остальным. Лук порубил мелко, до прозрачных кубиков. Укроп, даже слегка увядший, нарезал — его анисовый аромат мгновенно смешался с масляным. Сыр натер на крупной терке, и воздух стал пахнуть остро и аппетитно. В миске взбил яйца вилкой, этот однообразный стук по фарфору был успокаивающим. Добавил к солнечной массе лук, укроп, щедро поперчил свежемолотым перцем, посолил. Последним вмешал сыр — он осел комковатым золотистым снегом. Когда картошка уже зарумянилась, я разровнял ее по дну и залил яичной смесью. Огонь убавил до минимума. Теперь главное — не торопить. Я стоял у плиты, прислонившись к столешнице, и смотрел, как края омлета медленно, нехотя, начинают схватываться, как сыр изнутри плавится, превращая всю массу в единое, ароматное целое. Я чувствовал себя алхимиком, превращающим простые остатки во что-то стоящее. Ловким движением лопаты перевернул этот огромный, пышущий жаром «пирог» на широкую тарелку. Он был идеален: ровный золотисто-коричневый загар с одной стороны, нежная, чуть влажная текстура внутри. Разрезал на две части — одна побольше, для нее, наверное. Стоял и смотрел на тарелку. Чего-то не хватало. Взгляд упал на баночку с клубничным вареньем в холодильнике. Выловил две самые вкусные ягодки, аккуратно положил на золотистую поверхность как рубины. — Клубничка для девочки клубнички… — я покраснел от собственных слов. Рядом — веточка свежего укропа, найденная в глубине пакета. Теперь было красиво. Теперь было как будто бы по-праздничному. Налил в высокие стаканы бодрящий и ароматный кофе. И в этот момент, в тишине кухни, меня накрыло. Не просто запах завтрака. Это был запах утра, которое я создал. Может это и глупо… но мне очень хотелось, чтобы, когда она проснется, этот теплый, хлебный, сырный аромат нашел ее еще в полусне. Чтобы первое, что она почувствует в этом чужом доме, было что-то доброе и вкусное. Я сижу за столом, отодвинув свою тарелку, и слушаю тишину. Прислушиваюсь к скрипу ступеней наверху, к шороху, который пока не раздается. Мое ожидание сладкое и терпкое, как эти клубнички на омлете. И я улыбаюсь, глядя на пустую напротив меня стул, который скоро перестанет быть пустым. *все таки… и чего это я сижу* Я медленно поднимался по лестнице, и каждая ступенька отзывалась в висках глухим, тяжёлым стуком в голове — каша из осколков воспоминаний, острых и противоречивых. Перед глазами вставали её глаза. Но какие? Те, первые, что я видел вчера рос — беззащитные, со светлыми ресницами. Или те, что помнились всегда — узкие, холодные, зелёные щели, полные такого ледяного презрения, что кровь стыла. Я мысленно звал её тогда не иначе как «змеюкой». Это слово, жёсткое и отчётливое, возникало в мозгу само, как защитная реакция на каждое её ядовитое замечание, на каждую насмешку: «Змеюка с изумрудными глазами». Казалось, так и будет всегда. А потом был гараж. Тёмный, пропахший страхом и машинным маслом. Её сдавленный, полный ужаса шёпот, а не крик. И мои руки, дрожащие от страха, режущие хлипкие веревки. Я тогда не думал о том, кто она и что говорила. Я думал только о том, чтобы вытащить её оттуда, на свет, где воздух не режет лёгкие страхом. Когда я, чуть не ободрав до крови руки, наконец вытянул её на холодный белоснежный снег, она не оттолкнула меня. Она вцепилась в меня ещё крепче, как тонущая, в моих руках, и смотрела так, будто видела впервые. В её глазах не было ни капли той «змеюки». Был шок. Была пустота. А потом — что-то неуловимое, дрогнувшее в глубине ее души… И после этого всё изменилось. Наверное не сразу, не в одну секунду… но с другой стороны именно так, Но та стена из шипов и колкостей рухнула…. Она больше не поливала меня грязью. Не отворачивалась при соединении наших взглядов. Она смотрела на меня долгим, задумчивым взглядом, в котором я с ужасом и надеждой пытался разглядеть что-то, кроме благодарности. Её улыбка стала другой — не колкой, а смущённой, робкой. И от этого мой внутренний мир, выстроенный на конфликтах с ней… пошел нахер. Как можно любить того, кто совсем недавно презирал тебя всей душой? — этот вопрос бился в висках… *Это вообще может быть любовь? Или просто жалость, смешанная с чувством долга? Или опьянение от роли спасителя* Мысль о том, что мои возможные чувства — лишь иллюзия, обжигала постыдным румянцем на щеках. *Может, я просто хочу верить в перемену?* Вдруг завтра она очнётся, и её взгляд снова станет ледяным, и я снова услышу это ненавистное прозвище в свой адрес, но уже не в мыслях, а вслух… Сердце колотилось так, будто хотело вырваться и убежать обратно на кухню, к спокойному порядку плиты и сковородок. Я уже стоял перед дверью… «Стоп» — резко сказал я сам себе, закрывая глаза. Голос внутри звучал устало. — Хватит мучить себя. Нельзя всё контролировать. Нельзя разложить по полочкам абсолютно всё… Как минимум пока… пусть все уляжется и встанет на свои места… может не сейчас, но потом… Я сделал глубокий, дрожащий вдох и прошептал в тишине коридора: — Пусть будет, как будет Это не было согласием или отвержением своих мыслей. Это было решение перестать быть дураком. Просто посмотреть, что будет дальше. Прямо сейчас… и потом… в будущем Я осторожно нажал на ручку, приоткрыл дверь, уже собираясь произнести её имя, чтобы мягко разбудить… *катюша там завтрак стынет* …и застыл на пороге… Она стояла спиной ко мне, у кровати. Моя длинная футболка уже была сброшена на одеяло. Утренний свет, падающий из окна, золотил невероятно хрупкую, тонкую линию её плеч, изгиб позвоночника, рассыпался искрами в облаке распущенных русых волос. Она замерла услышав скрип. И резко, да так что я думал сломает шею обернулась… Время остановилось. Воздух перестал поступать в лёгкие. В её широко раскрытых изумрудных глазах не было ни злости, ни ненависти. Там был чистый, обжигающий стыд. Её появившейся румянец… это был стыд… А в моей голове воцарилась абсолютная пустота, где не осталось ни одной мысли — ни о змеюках, ни о гаражах, ни о любви. Осталось только это мгновение… Ладонь, лежавшая на прохладной ручке двери, вспотела за секунду. Голова была пуста, лишь где-то далеко гудел смутный, панический гул. Все мысли, все душевные терзания о старой злости и вечерней нежности — испарились. Мир сузился до прямоугольника дверного проема, залитого утренним светом, и до нее. Она замерла, застигнутая в середине движения. Легкая школьная водолазка, которую она, видимо, только что сняла со стула с её вещами, была натянута лишь на голову и слегка прикрывала ключицы и декольте, но не надета. Все, что было ниже этой линии тонкой ткани.. было… открыто. Утренний свет лепил ее тонкую, почти прозрачную кожу спины, её изгиб талии. Это длилось мгновение, меньше мгновения, но этого хватило, чтобы впечатать каждую деталь в сознание навсегда… А потом она резко дернулась — и ее изумрудные глаза, огромные от ужаса, встретились с моими. И в этот миг я с леденящей, постыдной ясностью осознал, как выгляжу сам… Короткая, мятая футболка, И… все. Только боксеры. В голове только слышно *ЕБАНЫЙ В РО…* Старые, потертые, ничем не примечательные, но сейчас ощущавшиеся как оголенный провод под напряжением. Я стоял на пороге, как самый нелепый, самый неприкрытый официант в мире. Ноги, бледные от зимних штанов, казались чужими, бесформенными столбами. Каждый мурашек на коже, каждый нерв кричал о неприличии этой картины. Хотелось скрыться, провалиться, но тело не слушалось, парализованное ее взглядом. Мы застыли в этом немом, душераздирающем дуэте. Она — с обнаженной спиной, животом… немного грудью и лицом, залитым бордовым стыдом… Я — в своем жалком, домашнем полуголом наряде. Между нами висел запах завтрака — теплый, уютный, дико неуместный здесь и сейчас. Тишина была такой густой, что в ушах звенело. В ее взгляде мелькнуло что-то помимо ужаса — растерянность, вопрос, паническое осознание собственной уязвимости и… моей наготы. Да, именно наготы. Пусть и частичной. В этой ситуации мои старые боксеры были таким же нарушением границ, как если бы я вошел полностью обнаженным. — Я… — хрипло начал я, и голос сорвался. — Я… завтрак… *вот именно что я… завтрак… она меня сейчас съест и ни одной косточкой не подавиться* Больше слов не нашлось. Я мог только стоять, чувствуя, как жар от щек растекается по всему телу, до самых кончиков пальцев на босых ногах. Все мои мысленные потуги, все решения в стиле «пусть будет как будет» и в принятии ее к себе домой на ночь… Сгорели в огне этого совместного, неловкого обнажения. Мы были оба раздеты — она телесно, я — точно так же, но по своей нелепости... И этот молчаливый, смущенный обмен взглядами сквозь аромат жареной картошки был страшнее любой ссоры. Как вдруг Звенящая тишина лопнула от ее голоса, сдавленного и высокого от шока. — Выйди! — вырвалось у нее, больше похожее на испуганный писк, чем на приказ. Она инстинктивно рванула водолазку вниз, прикрываясь, но ткань зацепилась, и этот жалкий, беспомощный жест был невыносимее крика. Мой язык будто прилип к нёбу. Мозг, отчаянно пытаясь найти хоть какое-то оправдание, выдал первую идиотскую мысль. — Я… я стучал, — прохрипел я, и тут же внутренне содрогнулся от абсурдности. Стучал? В дверь в комнату своей сестры, чтобы разбудить гостью? Это звучало как жалкая, придуманная на ходу ложь… так и было потому что в своих мыслях я забыл сделать этот важный стук… который спас бы ситуацию тогда… Она не ответила. Просто смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых паника медленно начинала сменяться осознанием всей глубины неловкости. Её взгляд скользнул по мне — по мятому подолу футболки, по старым темным боксерам, по босым ногам на деревянном полу — и быстро, обжигающе, отпрянул обратно к моему лицу. На ее щеках горел такой румянец, что, казалось, от него исходит жар. — П… п..Прости, — наконец выдавил я, и это слово прозвучало глухо, как стон. Я сделал шаг назад, за порог, отводя взгляд в сторону, в пустой коридор. — Я… просто на завтрак хотел позвать… Думал, ты еще спишь. — Я вижу, и чувствую… — ее голос дрогнул, и в нем послышались нотки чего-то кроме стыда — растерянности, может быть, даже иронии над всей этой дикой ситуацией. — Что… что на завтрак? Этот нелепый, бытовой вопрос, заданный в такой момент, окончательно добил меня. Мы стояли — она, полураздетая и прикрывающаяся тканью, я — в трусах, как памятник собственному идиотизму, и обсуждали меню. — яичница, — тупо ответил я, глядя на дверной косяк. — С сыром, картошкой. И… кофе. Наступила новая пауза, еще более густая и невыносимая. Сквозь жужжание в ушах я услышал, как она торопливо, шурша тканью, натягивает водолазку, а после уже был звук бляжки юбки… явно девушка взяла ее в руки… — Ладно, — наконец сказала она, и голос ее стал тише, но тверже… Тош… закрой дверь. Пожалуйста. «Пожалуйста». Это слово, вежливое и отстраненное, прочертило между нами четкую границу, которую я только что грубо перешел. — Да. Конечно. Сейчас. Кать. Я, не глядя, шагнул назад, ощущая, как каждый мой мускул, каждый сантиметр обнаженной кожи кричит о неуместности. Пятясь, не поворачиваясь к ней спиной… я вышел в коридор и потянул дверь на себя. Щелчок замка прозвучал как приговор. Я прислонился лбом к прохладной стене напротив, закрыв глаза. В носу все еще стоял сладковатый запах картошки и яиц, смешанный с пылью на стене. А в ушах звенело: «Яичница. С сыром, картошкой И кофе». *Великолепно. Просто великолепно!!!* Из за двери послышался отрывистый шепот… —Он… меня… в таком виде… какой позор… Я зашел в свою комнату… явно девушка была недовольна такими сценами с утра пораньше… я одел на себя домашние штаны… как будто бы они меня спасут от ярких выстрелов Катеных глаз… По её голосу она была дико смущена… но по формулировке не понятно… имеет ли она в виду что «перед таким жалким парнем в таком виде показалась» или же «перед ним… в таком виде» *ААААА* прокричал я у себя в голове… — как все сложно… Мой шепот был тихим и сдавленным как писк ослабевшей крысы в мышеловке… Вдруг из-за двери послышалось… — Тоша… я войду? Это был ее голос. Не шепот в пустоту, а прямой вопрос, адресованный мне. В нем не было ни ярости, ни истерики. Была неуверенность, натянутая, как струна, и какая-то решимость. Она не кричала из своей комнаты. Она подошла к моей двери… что пугало… Хотя чего это я.. не кричать же ей из другой комнаты можно ли войти… Сердце провалилось куда-то в пятки, а потом ударило в грудную клетку с такой силой, что перехватило дыхание. Весь мой внутренний крик, весь анализ «что она имела в виду» — смолк, замененный животным страхом и… ожиданием. Что она хочет? Высказать все? Устроить сцену? Или… что… Я сделал шаг к двери, потом еще один. Рука сама потянулась к ручке. Я не успел даже подумать, как отозвался, и мой голос прозвучал чужим, низким от напряжения: — Входи… Дверь приоткрылась медленно, нерешительно. Сначала в щели показались ее пальцы, сжатые в белых костяшках, потом — прядь русых волос. И наконец — катюша Она была уже полностью одета — в тех же вещах, что висели утром на стуле. В тех же что она ходила в школу Волосы были быстро собраны в небрежный хвост, но несколько прядей выбивались на красные, почти огненные щеки. Она не смотрела на меня прямо. Ее взгляд скользил по полу, по стене за моей спиной, по краю кровати. Она вошла и прикрыла дверь, не закрывая до конца, оставив небольшую щель — символ отступления или осторожности. Мы стояли в двух шагах друг от друга в моей залитой утренним солнцем комнате. Тишина снова нависла между нами, но теперь она была другой — тяжелой, звенящей, готовой вот-вот расколоться. Она первой не выдержала. Подняла глаза. Изумрудные, все еще огромные от пережитого стыда, но теперь в них было что-то кроме него. Что-то сложное… — Я… — она сглотнула, ее голос сорвался. — Я не хотела, чтобы ты думал, что я… что я имела в виду что-то плохое про тебя. Там, за дверью… я же слышала что сразу после этих слов ты забежал в комнату… ты же слышал…? Я не смог вымолвить ни слова, только смотрел на нее. — «Перед ним», — прошептала она, почти неслышно, но очень четко, глядя теперь мне прямо в глаза. — Я имела в виду «перед ним». Потому что… — она замолчала, и губы ее задрожали. — Потому что это был ты Тоша… Мой спаситель… Я не мог отвести взгляда от её губ, которые только что произнесли эти слова. «Потому что это был ты». Звучало так, будто в этой фразе скрывалась вселенная смыслов, которую я был не готов расшифровать. В груди что-то ёкнуло — сладко и стыдливо одновременно. Она тоже молчала, словно испугавшись собственной смелости. Её взгляд снова заскользил в сторону, и она обняла себя за плечи, будто внезапно замерзла. — хорошо Кать.. но… Завтрак… — наконец выдавил я, спускаясь с небес на землю. — Он остывает. Совсем… Она кивнула, не глядя, и уголок её рта дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Неловкость ещё висела в воздухе, но её остриё притупилось. Оно растворилось в том странном признании, которое оставило больше вопросов, чем ответов. — Давай, — просто сказала она. Мы спустились вниз, и кухня, пахнущая остывающим омлетом и кофе, показалась спасительным островком нормальности. Ели молча, но это молчание уже не было гнетущим. Оно было задумчивым. Она аккуратно отрезала кусочек омлета, поднесла ко рту, и я видел, как её глаза на секунду останавливаются на мне, а потом быстро отводятся в окно. — очень вкусно Тош… объедение. Ты классно готовишь… Я чувствовал каждый её взгляд на своей коже, будто прикосновение.

Помыв посуду...

Мы делали это вместе, плечом к плечу у раковины, и наши руки иногда почти касались Мы застряли в зыбкой территории выходного только для нас двоих дня. Тишина снова начала становиться звонкой. — У сестры… — начал я неуверенно, — в шкафу есть настолки. Если хочешь… Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнул проблеск интереса, смешанный с облегчением — любая деятельность была лучше этого тягостного стояния. — Давай. Мы разложили на полу в гостиной какую-то старую игру с фишками и кубиком. Правила забылись, мы придумывали их на ходу, спорили из-за ходов, и постепенно напряжение начало уходить. Я позволил себе расслабиться, позволил себе увидеть, как она улыбается по-настоящему, когда сбивает мою фишку с пути, как смеётся своим тихим, серебристым смехом, когда у неё выпадает «шесть»… Этот смех был лекарством. Он смывал остатки стыда с утра, залечивал царапины от старых обид. Потом, устав от игры, мы плюхнулись на кровать и включили телевизор, листая каналы в поисках чего-нибудь, что не требовало бы думать. Остановились на каком-то романтическом фильме, который уже шёл к середине. Героиня, рыжеволосая, кричала на героя в дождь на какой-то крыше… *снова мыльная фигня* — прозвучало в моей голове И тут с экрана прозвучала реплика. Герой, сжимая её плечи, спросил с болью: «Зачем? Зачем ты всё это говорила? Зачем ты пыталась меня унизить перед всеми? Перед своей семьей, перед моей… мы ведь просто друзья» Героиня, рыдая, выдохнула в камеру, её лицо крупным планом заполнило весь экран: — Потому что я не знала, как ещё заставить тебя на меня смотреть! Ты смотрел сквозь меня! А ненавидеть — это хоть какое-то внимание! Это хоть какая-то связь… ты весь в своем криминале… в других девушках… но на меня… ноль внимания… МНЕ НИЧЕГО НЕ ОСТАВАЛОСЬ* В гостиной повисла тишина, нарушаемая закадровым шумом дождя из телевизора. Я почувствовал, как всё внутри меня замирает. Я не осмеливался повернуть голову. И тогда с другого края кровати, почти шёпотом, но настолько отчётливо, что каждое слово обожгло, прозвучало: — …знакомо. Я медленно, очень медленно повернулся к ней. Катерина смотрела на экран. Её зелёные глаза были огромными, серьёзными, в них не было ни намёка на улыбку. Только та самая сложная, выстраданная правда, которая висела в воздухе с самого утра и наконец обрела форму. Она не отводила взгляда, словно бросала вызов. Вызов мне, своей старой ненависти, всей этой нелепой, болезненной истории между нами… И в этот раз я уже не мог спрятаться ни за утренней неловкостью, ни за игрой, ни за телевизором. Она вынесла это между нами… Видимо почувствовала мой взгляд на себе и обернулась… — а? Ты чего Смо… — видимо до девушки дошло что она только что сказала… — ой… прости… это я про то что я недавно прочитала книгу… там была очень похожая сцена… очень похожая… — а.. да я чего… — промямлил я в ответ ища оправдание тому что я уставился на неё после этой фразы… — просто на тебя засмотрелся… — красивая что ли? — девушка усмехнулась, по доброму, мило поправляя косу… — д.. да! — с.. спасибо — сказала Катя смущенно отвернувшись в экран… *какой я дурак… сказал такое… не подумал…* Я не отрицал что Катя действительно очень красивая, стройная и умная девушка… но говорить ей это я не планировал. От мыслей оборвал телефонный звонок… — Кать пойдем, там либо Лилия Павловна, либо мои. Но на всякий случай пойдем со мной чтоб долго не кричать. Мы с Катей спустились на зов телефону и я поднял трубку — Ало, Антон? Катя рядом? — прозвучал строгий голос учительницы. — да, передать трубочку? Не дождавшись ответа я передал телефон девушке — Але мамуль, со мной всё в порядке — начала девушка с козырей — я понимаю что в тобой все хорошо, ты когда дома будешь, блудная дочь… — сказала женщина холодно, словно Катьку и не похищали… — поздно вечером буду… Антон сказал, что проводит меня… — пффф… — послышался вздох… — прости Кать, что грубо, будьте аккуратны… Бяша и Лера с утра дали показания Тихонову в школе… и этот старый хрыч… — проругалась женщина в трубку — видимо даже искать тебя не собирался, и маньяка этого искать тоже не хочет… — далее Лилия Павловна начала парадировать Лейтенанта «Парень, — говорит, — сам вытащил, значит, и разберутся. Дело, мол, житейское». — как так…? — удивилась Катя — вот так вот… обленился лейтенант… ладно доченька… не засиживайтесь, а то время уже к вечеру потихоньку двинется. Обо всем поговорим дома… В трубке послышались гудки, Катя с недовольным лицом положила телефонную трубку на ножки. — Житейское?! — выкрикнула она, ударив ладонью по столу. Зазвенели ключи в корзинке и упали карандаш с блокнотом. — Меня вон тот урод в гараже пытался… убить… изнасиловать… НЕ ЗНАЮ! а он «житейское»?! Да как он смеет! Я ему бы всё подробно рассказала, Бяша с Леркой по словам мамы ему все доложили… А он — «мальчик вытащил, и ладно»?! Она заходила по прихожей, её коса взлетала за спиной с каждым резким поворотом. Зелёные глаза, ещё недавно смущённые, теперь пылали чистым, праведным гневом. — Он обязан был приехать! Обязан был взять объяснения у тебя! Протокол составить! А не отмахиваться, как от назойливой мухи! Да я… да мы… — она искала слова, сжимая кулаки. И в этот момент раздался резкий, нервный дверной звонок, а следом — знакомый голос за дверью: — Тош! Открывай, это мы! С Бяшей!!! — хорошо, открываю… Парни зашли в дом… Бяша знал что Катя у меня… а вот Ромка… — дарова Тохих…. — на лице парня было не только удивление, но ещё и не понимание, какого фига «гадюка» в моем доме — объясняю сразу, думаю про то, что вчера я её спас ты знаешь, ну вот… она осталась у меня, сейчас все хорошо… ясно? — протараторил я — да, ясно… — Ромка явно был не готов к таким поворотам. — чего пришли то? Мальчики. — да мы это, на… прогуляться хотели с вами. — хорошо, Антош ты же не против ? — нет конечно, только парни, погодите тут, мы переоденемся и пойдем. Я и Катя поднялись наверх и было хотели разойтись по комнатам, но ко мне пришли осознание, что не вся Катина одежда осталось целой и невредимой после истории с гаражом… — Кать, слушай давай я тебе свою одежду на время дам, чтобы ты спокойно могла щас погулять, а то ведь ближе к вечеру время идёт, холодно будет — я поправил свои очки и посмотрел Кате прямо в глаза. В них читалась безмолвная благодарность за предложение и за моё внимание к деталям. — конечно… я бы и сама попросила… только стыдно ведь… и так много что для меня сделал Антош… — нет проблем Кать. — я зашел к себе и схватил теплые джинсы свитер с оленем *этот олень явно олицетворял меня с утра* — варежки у тебя вроде целые, как и ботинки с шапкой… а курточку я сейчас тряпкой почищу… Я проводил Катю взглядом в комнату и сам быстро одевшись спустился вниз, взял тряпочку, намочил её и протер следы от грязи и пыли на куртке Кати. *как новая* Парни продолжатели о чем то шептаться и смотрели на меня с недоумением. В итоге Катя тоже спустилась, мы с ней обулись, одели куртки и вышли с парнями за дверь, которую я в спешке закрыл. Мы просто шли по полю к мостику и молчали, но… Прогулка, постепенно оживилась, уводя нас от дома сначала к мостику, а от него по знакомым улочкам поселка, затерянного в кольце тайги. Рома, как обычно, стал катализатором. Он громко возмущался Тихоновым, размахивая руками, изображая, как «этот старый хрыч» спит в своем кабинете. Бяша, подхватывал, добавляя едких подробностей про бюрократию. — да это все внатуре бюрократия, на. Мы не знали, знает ли сам бяша значение этого слово, но мы тепло улыбались… Мы с Катей сначала просто слушали, но постепенно и мы включились в поток возмущения. Злость, рассеянная в холодном воздухе, казалась менее гнетущей на фоне темных силуэтов елей, окружавших поселок. Потом настроение сменилось. Мы вышли к единственной детской площадке — островку крашеного железа и старых бревен среди сугробов и высоких заборов. Рома, не долго думая, взгромоздился на самую высокую и скрипучую горку. «Проверим, выдержит ли взрослого дядю!» — крикнул он и съехал вниз с душераздирающим скрежетом. — ну ты так сказал. Дядю!!! Тебе сколько лет Ромка? Тебе еле до дяди! Как до Китая. Бяша, не отставая, полез на ржавые «лазилки», тряся конструкцию так, что с верхушек сосен вокруг сыпался иней. Мы с Катей остались внизу, наблюдая за их возней. И она вдруг рассмеялась — звонко, беззаботно, так… Этот смех, чистый и детский, странно контрастировал с суровым зимним пейзажем и был лучшим лекарством. Так же она и со мной смеялась играя в настолки… на сердце стало тепло… ————— Когда стемнело по-настоящему и небо между верхушками сосен стало бархатно-черным, усыпанным ледяными звездами, мы забрели к старой скамейке на окраине, откуда уже начиналась темнота лесной опушки. Рома достал из кармана смятую пачку и, поймав вопросительный взгляд Кати, виновато объяснил: —Одну на двоих. Для снятия стресса. Он прикурил, щитом из ладони защищая огонёк от колючего ветерка, сделал глубокую затяжку и передал сигарету Бяше. Тот, серьёзно кивнув, принял её. Они стояли, отвернувшись от нас к черной стене тайги, передавая тлеющую сигарку туда-обратно, как какую-то древнюю ритуальную трубку мира...или как флейточники интрумент… Два силуэта на фоне бескрайней, молчаливой темноты. В этом жесте была своя, суровая поэзия… какая-то пацанская что ли. В этот момент мы с Катей остались наедине, отойдя к заиндевевшим качелям. Смех и разговоры стихли, поглощённые тишиной зимнего вечера, и внезапно вернулась вся неловкость утра, но немного другая… Тишина между нами снова стала звонкой, но теперь её подчеркивало глобальное молчание спящего леса. Я украдкой посмотрел на неё. Катя в свою очередь смотрела на свои варежки, и в свете одинокой, тусклой лампочки у соседнего дома её профиль казался хрупким и задумчивым. — Кать… — начал я, и моё дыхание превратилось в белое облачко. Она повернула ко мне лицо. Её глаза в отблесках света казались огромными и тёмными. — Да? — Ничего, — сдался я. — Просто… мороз крепчает. — сам не знаю что я хотел ей сказать… сам мозг не думал в этот момент.. наверное игры сердца ну или подсознания.. Она кивнула, и её губы тронула тень улыбки. — Да. Пора бы и домой, а то замерзнем Мы снова замолчали. И тут, будто стремясь согреться или найти точку опоры в этой неловкости посреди застывшего мира, наши руки в толстых варежках нечаянно коснулись друг друга. Не просто коснулись — моя рука на миг легла поверх её варежки. Мы оба вздрогнули от этого прикосновения, сквозь слои шерсти, и инстинктивно отдернули руки. Но через секунду, почти одновременно, снова потянулись друг к другу. Уже осознанно… Я снял свою варежку, Катя — свою. Моя холодная ладонь нашла её маленькую, ледяную руку и осторожно, но крепко сомкнулась вокруг неё, пытаясь отдать скудное тепло. Её пальцы ответили лёгким, дрожащим сжатием. Мы стояли, сцепив руки, не глядя друг на друга, уставившись в темноту за качелями. Никто ничего не говорил. Где-то позади нас Рома закашлялся от дыма, и Бяша что-то проворчал ему в ответ. А у нас был свой маленький, смущённый, невероятно важный мирок в переплетённых пальцах, затерянный на краю поселка, под бесстрастным взглядом тайги. Я чувствовал биение пульса у неё на запястье — быстрое и тревожное. Это было одновременно и очень смело, и очень смешно. Мы держались за руки, словно боялись, что если отпустим, то холод и тишина поглотят нас по отдельности… как меня дежавю… как и Катю гараж… Через несколько минут, будто по молчаливому соглашению, мы разомкнули ладони и поспешно натянули варежки. Прикосновение исчезло, но ощущение — теплое, доброе — осталось под шерстью варежек. Мы переглянулись, и на её щеках, покрасневших от мороза, появилось ещё более яркое пятно смущения. Я, наверное, горел тоже. — Пора… домой, — пробормотала она, кивая в сторону слабых огоньков окон. — Ага, — хрипло согласился я. — А то совсем замёрзнем. Мы пошли назад к ребятам, не касаясь друг друга, но пространство между нами теперь было заряжено тихим, обжигающим смущением, которое казалось ещё острее на фоне всех событий этого утра… этой зимы. Мы взялись за руки… уже в перчатках — Ром, Бяш… — начал я — нужно домой идти, мама Кати переживать будет… да и холодает уже. — да, точно, на. Холодрыга писец. Парни уставились на нас с , а потом в потемках посмотрели на наши руки… Они молча кивнули и ничего не сказали. Видимо не хотели портить момент. Портить этот вечер дополнительными разговорами, непонятками и смущением. Мы вместе двинулись к дому Кати. Беседовали на разные темы, то про одноклассников которые смешно тупили у доски, то о большом количестве долгов по учебе, и иногда переключались и на любовные темы… Сам я мало что говорил, лишь иногда порывался ответить что-то парням на ту или иную шутку. Часто поглядывал на Катю, которая с огромным интересом всматривалась в домики, на трубы выходящие из этих самых домиков, на дым который валил из трубы. На то, как по небу плывут облака иногда оголяя луну и звезды. Катя изредка смотрела мне в глаза, нежно по доброму улыбалась, крепче сжимала мою руку и отворачивалась продолжая наблюдать. Как только мы подошли к её дому. Отпустив руку она приобняла меня. — спасибо за всё Антош, за день, за всё спасибо. Вещи я тебе на днях отдам! — если что не спеши Кать. Девушка повернулась к ребятам — и вам спасибо за вечер, курильщики. — нам тоже тебя было приятно видеть доброй, Катюха. — все чао-какао. — сказала Катя, но повернувшись ко мне, подмигнула Я проводил Катю взглядом… Как она открыла входную дверь и зашла в неё с криком — Я ДОМА! … и мне пора — ладно Ромка, я тоже пойду. Покеда. — раздался хлопок рука об руку — давай удачи. *теперь бяша* — давай, пока. — давай-давай Ромео, на. Прозвучал второй хлопок уже с рукой бяши. Я развернуться и пошел к себе домой. Дома меня ждала теплая кровать которая безумно сильно манила к себе. И очень хотела чтобы я провалился на ней в самый хороший сон в своей жизни… После всего что со мной произошло за это время… пускай и происходило только хорошее по факту… за сегодня… но если брать вчера и этот гребенный гараж… то уж тем более нужно будет отоспаться как следует… может быть просплю учебу… а может быть и нет… *заведу будильник, а там как получиться* — пришла мысль в мою голову. Я шел по полю уже видя свой дом. Казалось что за углом дома кто-то стоит. Но я знал что это бочка которая там стоит уже очень давно… помню как она мне упала на ногу когда мы её убира… Холодок прошел по телу я посмотрел на это место, где стояла бочка, но ее там уже не было как и силуэта… — господи, я уже перепугался… — прошептал я себе под нос Подойдя к входной двери я её открыл, вошел внутрь и провернул ключи в противоположном направлении.. Разулся, снял куртку, поднялся на второй этаж и войдя в свою комнату разделся до привычной футболки и трусов… Мне снова стало стыдно за инцидент со стуком… завтраком… — и все таки… Катя очень красивая… и рука у неё.. такая нежная… — я снова говорил себе под нос… — с чего такие мысли? Кстати об Кате… надо заправить постель… Я вошел в комнату сестры… каждый шаг давался как перенос здания которое весит тонн 200. В итоге я не сдержался. Лег на Олину кровать… и закрыл глаза… подушка пахла клубникой… которая была олицетворением Кати… она сама так пахла… поэтому у неё была клубника на яичнице… бинт на её ноге с клубникой… Запах дурманил и опьянял… мне казалось я попал в сказку… перед глазами стоял образ Кати держащая меня за руки… говорящая мне какие-то теплые слова… и с этими мыслями я погрузился в сон…