Часть 4. Ужас в лице зверья

Сон навалился, как тёплая, тяжёлая волна, смывая остатки сегодняшнего дня — скрип горки, холод рук, стыдливые взгляды. Я не сразу понял, что это сон. Просто комната моя наполнилась не тем, утренним, а каким-то другим светом…лунным, но при этом невероятно мягким и тёплым. Он лился из невидимого окна, очерчивая каждый предмет знакомыми, но чуть размытыми контурами. И в этом свете, посреди комнаты, стоял силуэт. Невысокий, изящный, с плавным изгибом плеч и тонкой талией. Это была Смирнова. Я знал, не видя лица, не различая черт, как она держала голову, по облаку светлых волос, рассыпанных по плечам, как тогда утром. Но здесь не было паники, не было стыда. Была тишина, полная какого-то сладкого, щемящего ожидания. Она медленно, будто в танце, подняла руку и коснулась пуговицы на школьной блузке — светлой как снег. Палец сделал едва заметное движение, и ткань будто сама расступилась, соскользнув с одного плеча, затем с другого. Я не дышал. В груди стоял тяжёлый, горячий ком. Не было мысли остановить, отвернуться. Был только этот гипнотический, неспешный ритуал. Блузка упала бесшумно, растворившись в свету. В лунных лучах её кожа сияла, как перламутр, а изгибы тела отбрасывали на пол глубокие, бархатные тени. Она повернулась ко мне чуть больше, и я увидел линию спины, ту самую, что мелькнула тогда утром, но теперь — явная, законченная, прекрасная в своей хрупкой силе. Её руки скрестились спереди, как бы в смущении, но движения были полны странной, сонной грации. Во сне не было пошлости. Не было жадного желания. Была… мучительная, до боли острая нежность. Я хотел не облапать, а защитить. Не прикоснуться, а просто смотреть, пока хватит дыхания, храня этот образ где-то в самой глубине, куда не добирается дневной свет и голос разума. Она сделала шаг вперёд, в сноп света, и её лицо на миг высветилось. Те же изумрудные глаза, но не испуганные, а глубокие, спокойные, смотрящие прямо в меня сквозь дымку сна. На губах играла тень улыбки — соблазняющей, и… знающей. Как будто она показывала мне что-то очень важное, что я должен был понять… сквозь дымку были видны фрагменты кружевного белья… манящего… Но тут сон, не достигнув никакой кульминации, начал таять. Свет поблёк, силуэт стал прозрачным, как туман на рассвете. Я почувствовал отчаянную попытку удержать это видение, протянул руку… Но коснулся только холодной простыни. Глаза открылись в темноте собственной комнаты. Стучало сердце, дыхание сбилось, кровь приливала в область таза, на губах был странный привкус — медовый и клубничный одновременно. Отчаяние от утраты смешалось со стыдом. Стыдом не за сон, а за ту простую, животворящую радость, что он мне подарил и тут же отнял. Я лежал уставившись в потолок и чувствовал, как образ из сна — нежный, светящийся, запретный — навсегда выжигается в памяти. Теперь он будет приходить не только ночью. Он будет вставать между мной и ней в самый неожиданный момент, окрашивая каждый её взгляд, каждое движение тем серебристым, лунным светом, в котором нет места вчерашней злости и сегодняшней неловкости. Только тихое, всепоглощающее признание в чём-то, что словами не назвать. *хоть бы увидеть этот сон снова*. Повторялось в моей голове… — Может Смир… Катя мне правда симпатизирует…? Тихо прошептал я, будто сам отказывался верить в свои слова.

***

Я тогда только пришел в эту школу… только начинались заморозки, и это был один из последних дождливых дней, Катя хотела выйти за территорию школы, но путь ей преграждала лужа прямо возле калитки, я шел за ней. Вдруг она обернулась и смотря на меня сказала. — Белобрысик, ты же "джентльмен"? — на лице девушки проскочила ядовитая, но в тот же момент игривая улыбка. — а… ну… наверное — ответил я. — ну так кидай курточку как джентльмен и дай мне пройти, как в фильмах. — нет, я потом пока дойду до дома заболею. Не глупи, Смирнова. — ну и иди ты. Девушка пошла прямо по луже но портфелем зацепилась за калитку и чуть не упала, но я вовремя успел её подхватить, у самой земли. Одна рука лежала на её ягодицах, а вторая держала её за спину Девушка покраснела, встала, отряхнулась и завопила — Извращенец ты, Петров, по любому только и ждал момента чтобы меня облапать. Идиотина! — можешь не благодарить за помощь, гадюка. Я обиженно прошел мимо неё и устремился домой.

***

* Назвал бы я ее Гадюкой сейчас?* — не думаю… Я повернулся на бок чтобы уснуть… но повторно мне уснуть было не суждено… я услышал стук какого-то предмета об стекло. А после стук во входную дверь.. я неспешно оделся и пройдя по лестнице и войдя в коридор и дотронулся до Ручки двери Я рванул дверь на себя, ожидая удара стужи и пустоты ночного леса. Но на пороге стояла не пустота. Фигура в длинном, темном, чуть старомодном пальто, подпоясанном ремешком. На голове — изящная маска лисы с узким носом и хитрой, загадочной улыбкой, вырезанной на папье-маше. *а лисы вообще умеют улыбаться?* Черные перчатки довершали образ, делая его безликим, как костюмированная кукла. Это было так неожиданно и нелепо, что я на секунду замер, не понимая, сон это продолжается или дичайшая реальность. — Антоша, — послышался голос из-под маски. Девчачий, звонкий, но с какой-то фальшивой, нарочитой сладостью. — Мой новый знакомый, скучаешь? Мы с друзьями гуляем. Я тут мимо проходила… Пошли повеселимся. Скучно тебе наверное, тут одному. Мозг, еще не до конца проснувшийся, лихорадочно пытался узнать голос. Кто-то из школы? Может я все таки где-то ее слышал в школе из соседнего поселка…? Но эта театральность, эта маска… Леденящее предчувствие сковало меня прочнее мороза… — Нет, — выдавил я, и голос мой прозвучал хрипло и тверже, чем я ожидал. — Не пойду. Мне поспать хочется. Иди своей дорогой. Ты ещё в прошлый раз сказала «лисы в школу не ходят» я прекрасно тебя понял и в игры играть твои не хочу. Слащавая улыбка на маске, казалось, стала еще шире. — Ой, какой нелюдимый! Ну что ты как маленький! Всего на часок! Мы тут такое интересное место нашли… Старый дом на краю. Там и Бяшка твой, и Ромка могут присоединиться. И Катенька твоя… она такая одинокая дома, с тобой ей будет теплее и приятнее, она там так влюбленно смотрела в окошко… Упоминание их имен, произнесенное этим фальшивым голосом, ударило по нервам, как током. Что-то здесь было не так. — Отвали, — резко отрезал я, делая шаг назад, чтобы захлопнуть дверь. — Не до шуток, я с тобой ни дружить, ни говорить не хочу. В тот миг, когда моя рука легла на косяк, она двинулась. Быстро, неестественно плавно. Черная перчатка взметнулась к лицу, схватила маску за узкую морду и сорвала ее. То, что открылось взгляду, не было лицом. Там, где должны были быть глаза, нос, губы, зияла яма черноты. Но не пустая. Она шевелилась. Копошилась. Из темноты выползали бледные, жирные черви, падая на пол у порога с тихим мокрым шлепком. Там, в глубине, что-то гнилостно поблескивало, и я уловил смутные очертания обнаженной челюсти, облепленной гнилыми зубами. Запах ударил в нос — сладковатый, тошнотворный, запах разлагающейся плоти, смешанный с лесной сыростью и медвежьим запахом. Но хуже всего был голос. Он больше не притворялся сладким. Он стал низким, сиплым, пронизанным ледяной, нечеловеческой жестокостью. — Как же ты глуп, Зайчик, — прошипела эта… эта тварь. — Ты думаешь, ты герой? Вытащил свою шлюху из заточения и теперь в безопасности? Это наш поселок. Наша тайга. Здесь «мы» решаем, кто завтра проснется. Она сделала шаг вперед, и я отпрянул, натыкаясь на вешалку. Не мог оторвать взгляд от копошащегося мрака в ее лице. — Бабурин Семен тоже думал, что он хозяин в своем доме, в нашем лесу, — голос стал настойчивым, вкрадчивым. — А теперь его косточки гниют под старой лиственницей. Мы с друзьями хорошо пировали. Весело было… Он вкусно кричал… Меня тошнило. Ужас, плотный и осязаемый, как смола, заполнял горло. — А твой друг Ромка… такой крепкий, сочный. Или твоя Катенька… — голос стал сладострастным. — Ее изумрудные глазки так красиво могли бы смотреть на нас в последний миг. Ее нежная шейка так хрустнула бы… а запах клубники ещё больше увеличивал наш аппетит. Ты ведь не хочешь выбирать, кого мы возьмем первым? Может, ты сам? Хочешь посмотреть, как твои собственные кишки выглядят при лунном свете? Она стояла на пороге, эта тварь в пальто, и смерть дышала на меня из пустоты ее лица. Это была не угроза хулигана. Это было обещание. Хладнокровное и жестокое. — Не выходи ночью, Антоша, — прошептала она напоследок, и черви в ее «лице» зашевелились быстрее. — И крепче запирай дверь. Нам ведь только надо, чтобы ты… вернул нам наше лакомство… Или принес больше… зайчик, подумай об этом. Она медленно, не спуская с меня этого копошащегося мрака, надела маску лисы обратно. Хитрая улыбка снова замерла на маске. Потом развернулась и с тихим эхом и зашла за дом приговаривая — раз, два… прилети сова… три четыре пять, время поиграть, шесть да шесть - дыбом волчья шерсть, семь да семь - съем тебя, съем… восемь-восемь - бьем копытом оземь… Последняя реплика прозвучала громче всего… с самым диким рыком не способным издать ни одного живое существо Для медведя, для лисы… зайчик кушать принеси… Лиса растворилась в ночи так же, как и появилась, оставив на пороге только несколько белесых, извивающихся личинок и тот сладковато-гнилостный шлейф. Я захлопнул дверь, щелкнул тяжелым замком и, прислонившись к холодному дереву, сполз на пол. Дрожь била так, что зубы стучали. Руки тряслись. Во рту стоял вкус желчи и того самого, кошмарного запаха. Это не было шуткой. Не было чьим-то розыгрышем. Это было что-то иное. Что-то старое, живущее в этой тайге, что теперь пришло за мной. И за теми, кто мне дорог… Сон о свете и нежности был растоптан, разорван в клочья. Его место занял мрак с шевелящимися червями и тихим обещанием расчленения. И самое страшное было не в угрозах. А в понимании, что дверь, даже запертая, уже не была защитой. Потому что угроза знала наши имена. И она была голодна… была хуже самой мрачной зимней ночи… Я быстро подскочил к тумбочке с телефоном, открыл блокнот с номерами *надо всех предупредить* Трясущимися пальцами я прокрутил диск телефона. В голове стоял оглушительный гул после встречи на пороге. Нужно было проверить всех. Сейчас же. Трубку сняли быстро. — Тош? — голос Ромы был непривычно скованным. — Ром, слушай, — я говорил быстро, почти не дыша. — Ко мне сейчас приходили. Лиса в маске. Что-то неладное. У тебя всё спокойно? Это звучало бредом, но… сейчас я просто мечтаю чтобы меня посчитали сумасшедшим и все были целы и здоровы… На другом конце короткая пауза, и я услышал, как Рома приглушенно, будто отвернувшись — Нет, не спокойно. У калитки стоит... фигура. В тулупе. Лица не видно, но чувствую, что смотрит прямо сюда. Как пришёл — не знаю. Стоит и не шевелится. Уже минут десять. — лисья маска? — вырвалось у меня. — Не видно... Темно. Но... страшно, Тош. Как-то по-звериному страшно, — в его голосе прозвучала чистая, детская дрожь. — Что делать… — парень помолчал, а после ещё более сдавлено сказал.. — Тоха… брат… волчья маска… — Ничего не делай. Не выходи. Не подходи к окнам. Запри всё. Я позвоню остальным, предупрежу. Держись, брат. Я положил трубку. Сердце колотилось где-то в горле… Гудков было пять, прежде чем раздался сонный, раздражённый голос: — Алё? Кто звонит в такую рань? — Бяша, это Антон. Ты не один? — Я... ну, Лера в гостях, но спит на диване. Чего случилось? — проговорил бурят смущенно… — Разбуди её. Сейчас. И слушай оба, — мои слова лились сплошным потоком. — По посёлку кто-то ходит. В масках. Ко мне приходили, у Ромы кто-то стоит. Может, и к вам придут. Ни в коем случае не открывайте дверь, не выходите. Что бы ни говорили, что бы ни показывали. Это... это не шутки. В трубке послышался шорох, сонное бормотание Леры, потом голос Бори стал собранным, твёрдым: — Понял. Никуда не выйдем. Освещение включим. Ты где? — Бегу к Кате проверять. Будьте на связи. Я бросил трубку. Предупредил… Теперь — самое важное. Катя… Номер я набирал медленнее, боясь того, что услышу… Она сняла трубку почти сразу, голос сонный, но встревоженный моим ночным звонком. — Антон? Ты в порядке? — Кать, у тебя всё тихо? Никто не приходил, не стучал? — выпалил я. — Нет... Никого. Я одна, мама дома была, сейчас в город поехала. Тихо, Тош, не нервничай. Почему ты спрашиваешь? От её слов на мгновение стало легче. Значит, не ко всем... наверное — Так, слушай, — начал я, но она внезапно перебила — Стой... Ты слышишь? Я прислушался. В трубке, сквозь шум собственного дыхания, послышался отдалённый, но отчётливый звук. Не голос. Не стук. А тихое, настойчивое шкрябание. Как будто что-то с длинными когтями медленно, методично скребётся по дереву. И шло оно явно сверху. — Это... на чердаке, — прошептала Катя, и сонливость в её голосе сменилась нарастающим страхом. — Уже полчаса как... Я думала, ветер или кот проснулся от этого, а тут ты... Но кот бы мяукал... А это... просто скребётся. Ледяная рука сжала мне горло. Они не пришли в дверь… Они были уже внутри. На чердаке. Выжидали. Или ждали, когда она сама, движимая любопытством или страхом, поднимется на этот тёмный чердак. — Не поднимайся, — моё предупреждение прозвучало как приказ, жёсткий и не терпящий возражений. — Ни в коем случае. Запрись в комнате. Лучше в ванной. И жди. Я уже бегу. — Антон, подожди, что происходит? — в её голосе была паника. — Потом объясню! Главное — не выходи и не открывай никому! Я скоро! Я швырнул трубку, не дав ей возможности ответить или задать ещё вопросы. Теперь каждая секунда была на счету. Это скребущееся что-то на её чердаке было хуже любой маски у двери. Оно уже проникло в её дом, в её пространство. Я рванул в чулан. В темноте, не включая свет, нащупал тяжелый, увесистый топор, которую использовали для колки дров, когда тут у нас ещё была печка, его длинная, мощная рукоять идеально легла в ладонь. Это было оружие близкого боя, грубое и сокрушительное. Именно то, что нужно. Я выскочил на крыльцо, хлопнув дверью. Ночь была глухой и чёрной, без единого звука. Была только эта давящая, зловещая тишина, которая сейчас, казалось, сосредоточилась вокруг дома — её дома. Я сорвался с места, несясь напрямик через мост, по поселку, как можно сокращая пусть до Кати, сжимая рукоять топора до хруста в костяшках. Мысль была одна: добраться до неё раньше, чем то, что скребётся на чердаке, решит спуститься вниз… Я не знал, с чем столкнусь. Но знал одно… Если это что-то тронет её, оно познает всю тяжесть стали в моих руках. Я бежал не как спаситель, а как мститель, и ночь расступалась перед моей яростью… Я понимал что я слабый… очень слабый… но переживания так ударили в мою голову… смелость хлынула в мозг… за нее я был готов хотя бы побороться с неизвестными «гостями» Я практически за считанные минуты добрался до дома Кати и вбежав в её двор посмотрел в окно, в одном окне едва поблескивало бра… Я ворвался в дом Кати, едва не высадив хлипкую дверь плечом. Благо Катя не закрыла дверь… Тепло и запах свежей клубники из прихожей столкнулись с тяжёлым, звериным смрадом, стекавшим сверху, и с глухими, тяжёлыми шагами, от которых дрожал потолок прямо над головой. Катя стояла, прислонившись к косяку своей комнаты, лицо белое, без кровинки. В руках она сжимала старую кочергу. — На чердаке, — выдохнула она, не в силах оторвать взгляд от потолка. — Слышишь? Я слышал. Это было не просто хождение. Это был размеренный, грузный топот, будто там наверху расхаживал медведь в сапогах. Люк в потолке прихожей был уже отброшен в сторону. Из чёрного квадрата свешивалась лестница, и оттуда лился тот самый, густой запах — пыли, затхлости и чего-то дикого, острого. Я взвесил топор в руке. Страх был, но его вытеснила холодная, ясная ярость. Это было в её доме. Над её головой. — Останься здесь, — приказал я шёпотом и полез наверх. Пространство под высокой, тёмной крышей было огромным и пугающим. Лунный свет из слухового окна в дальнем конце выхватывал лишь клочья пыли, парящие в воздухе. И в самом центре этого пространства, спиной ко мне, стояла фигура. Оно было очень широким в плечах, почти квадратным. На нём был не мех, а длинная, потрёпанная дублёнка, грубая и поношенная. Голова была скрыта маской — не резной, а из папье-маше как у лисы, где вместо глаз зияли дыры. Оно стояло совершенно неподвижно, слушая тишину дома снизу. Потом медленно, с противным скрипом кожи и суставов, развернулось. Из-под маски на меня уставилась пустота. Оно не зарычало. Просто оценивающе склонило голову набок. Потом подняло руки. И я увидел звериные когти, как будто к пробившие кожаные перчатки… длинные, заострённые и тускло поблёскивающие в полумраке. Оно сделало шаг вперёд. Не побежало. Пошло тяжёлой, неспешной поступью, будто давая мне время осознать весь ужас. Я отступил, держа топор перед собой. Первый удар пришёл неожиданно быстро для его размеров. Оно не размахивало — оно ткнуло когтистой лапой прямо в меня как пружина. Я едва успел отбить удар обухом топора. Когти скрежетали по стали, высекая сноп искр. Сила была чудовищной, и я отлетел на шаг, чувствуя, как немеет рука. Мы начали кружить. Я пытался держаться на расстоянии, использовать длину топора. Оно методично, почти лениво, парировало удары то одной когтистой рукой, то другой. Удары топора по дублёнке глухо стучали, будто по плотному резиновому мату, не причиняя видимого вреда. Иногда лезвие цепляло края маски или рукав, но существо лишь слегка вздрагивало. Вскоре существо перехватило инициативу. Оно внезапно рванулось вперёд, проигнорировав замах топора, и нанесло серию коротких, молниеносных ударов. Я отбивал, отскакивал, спотыкался о хлам. Один коготь прошёл в сантиметрах от лица, порвав воздух со свистом. И тогда я допустил ошибку. Я попытался контратаковать, ударив сбоку целясь в ребра под дублёнкой. Топор вонзился, и глубоко — ткань разрезалась… кожа и что-то твёрдое под ней остановили удар. Существо зарычало выпуская из раны много черной жидкости… это была не кровь… а мазут с запахом гнили… Я, раскрывшись для удара, на мгновение замер. Этого хватило. Когтистая лапа взметнулась снизу вверх, не для удара, а для захвата. Железные когти впились мне в бедро, чуть выше колена, и рванули на себя. Боль была ослепительной, белой и горячей. Не режущей, а рвущей. Я закричал. Топор выпал из ослабевших пальцев. Я рухнул на одно колено, хватаясь за ногу. Сквозь разорванную ткань хлынула тёплая кровь, мгновенно залившая руку. Рана была глубокой, зияющей. Существо остановилось надо мной. Оно медленно подняло окровавленную когтистую перчатку к маске, будто обнюхивая. И тогда оно издало звук. Это было не рычание зверя и не крик человека. Это было низкое, гортанное, булькающее урчание, полное странного, извращённого удовлетворения. Звук шёл из-под маски, но казалось, исходит от всей его груди. Оно снова подняло лапу для решающего удара. Я лежал, истекая кровью, мир плыл. Но в луже собственной крови я увидел отблеск — свой топор, лежащий в пыли в паре шагов. Отчаяние дало прилив сил. Я не стал вставать. Я рванулся вперёд, на животе, протянув руку. Железные когти опустились, вонзились в половую доску там, где секунду назад была моя голова. Мои пальцы сомкнулись на рукояти топора. Я перекатился на спину, и, не целясь, из последних сил, с коротким хриплым криком, рубанул вверх, в ту тёмную массу, что нависала надо мной. Удар пришёлся не по телу, а по поднятой руке существа, по локтю, выступающему из рукава дублёнки. Раздался не хруст, а скорее глухой, влажный щелчок. Существо издало тот же булькающий звук, но теперь в нём послышалась нотка ярости и боли. Оно отшатнулось, держа повреждённую руку. Из разорванного рукава снова что-то капало — тёмное и густое. Я поднялся на одно колено, опираясь на топор, как на костыль. Нога горела адским огнём, кровь хлестала, но я смотрел на него, и в моём взгляде, наверное, была та же безумная решимость. Мы замерли так на несколько секунд — я, истекая кровью на полу, оно, качаясь, с повисшей рукой. Оно посмотрело на свою рану, потом на меня. Маска скрывала любую эмоцию, но в его позе читалось раздумье. Потом, не издав больше ни звука, оно развернулось и заковыляло к слуховому окну. Я не стал раздумывать и кинул топор ему в след… он в свою очередь вонзался в спину… Зазвучал рев… существо явно негодовало от моих действий. Оно вытащило топор и кинуло на пол Оно открыло окно здоровой рукой и, не оглядываясь, вывалилось в ночь. Внизу послышался тяжёлый удар, а потом — быстрое, шаркающее удаление, и вой… я подполз к окну… за медведем прибежали… волк… сова и лиса… — СЕГОДНЯ НЕ ПОЛАКОМИЛИСЬ ВАМИ, ПРИДЕМ ПОТОМ… ЖИВИТЕ ДРУЗЬЯМИ, ПОКА МОЖЕТЕ. После этого рева звери скрылись из вида *значит ребята тоже в порядке* Я рухнул на пол, оттолкнув топор. Боль в бедре накрыла с головой. Снизу, из люка, послышался сдавленный крик и быстрые шаги. Катя вскарабкалась на чердак. Увидев меня в луже крови, она вскрикнула, сорвала с себя пояс халата и, дрожащими руками, принялась затягивать его вокруг моей ляжки, пытаясь остановить кровотечение. Сквозь развязанный халат проглядывало белье девушки… *какой же я идиот в такой момент пятится…* Мысли прервал резкий поток боли в ноге — Жгут... нужно жгут... — бормотала она сквозь слёзы. Я не мог говорить. Я только смотрел на слуховое окно, распахнутое в чёрную, беззвёздную тайгу. Мы выжили. Но оно ушло не побеждённым. И где-то там, в лесу, теперь ходило что-то большое, злое и искалеченное. И оно запомнило нас… Они... запомнили нас… Боль была огненным поясом на бедре, пульсирующим в такт бешено колотящемуся сердцу. Сознание то уплывало в черноту, то возвращалось к резкому свету, Её лицо, бледное и сосредоточенное, плавало в темноте прямо надо мной. — Держись, — её голос звучал неестественно твёрдо, срываясь лишь на полтона. — Сейчас будет больно. Она быстро, почти профессионально наложила импровизированный жгут из пояса халата выше раны. Боль усилилась, но поток крови стал слабеть. Потом она сорвалась вниз, и я слышал, как она что-то ищет, роняет, ругается сквозь слёзы. Через минуту она вернулась с маленькой домашней аптечкой в оранжевом пластике. На чердаке, в пыли и холоде, она делала всё быстро и уверенно. Йод жёг как адское пламя, когда она лила его в рваную рану. Я закусил губу до крови, чтобы не закричать. Потом она наложила толстый слой мази с антибиотиком, и холод притупил боль. Чистые, чуть грубые бинты плотно облепили бедро, сдавив рану. Каждое её прикосновение было осторожным, но твёрдым. — Помоги мне встать, — прохрипел я, когда она закончила. — Надо выбираться с чердака, заболеем. Я подполз к окошку и закрыл его. Катя кивнула, подсунула своё плечо под мою здоровую сторону. Мы были странной, хромающей парой: я, опирающийся на неё и на костыль, она — маленькая, но невероятно сильная в этот момент, принимающая на себя половину моего веса. Спуск по шаткой лестнице был пыткой. Каждая ступенька отзывалась огнём в ноге, но её хватка не ослабевала ни на миг. Наконец, мы рухнули в прихожую. Она заперла дверь на все замки, закрыла чердак и убрала лестницу. Потом повела меня, вернее, почти потащила, в свою комнату. Её комната пахла немного иначе, чем весь дом. Пахло клубникой — сладкой пылью от книг, теплом от радиатора и её собственным, едва уловимым, тёплым запахом так же напоминающим летнюю клубнику. Это был островок нормальности в море кошмара. Она усадила меня на кровать, под спину подоткнула подушки. Потом достала из аптечки обезболивающее, чуть ли не запихав мне в рот две таблетки, вручила стакан воды. — Глотай, — приказала она, и я послушно глотнул. И только когда таблетки начали своё медленное дело, и острая, рвущая боль в ноге стала превращаться в тупую, тяжёлую пульсацию, напряжение начало спадать. Сначала с неё. Её плечи вдруг содрогнулись, губы задрожали, и она, стоя передо мной, разрыдалась. Не истерически, а тихо, безнадёжно, слёзы текли по её грязным от пыли и моей крови щекам. — Я думала... я думала, оно тебя... — она не могла договорить. Я протянул к ней руку. Она упала рядом на кровать, обхватив меня руками, прижавшись лбом к моему неповреждённому плечу. Я обнял её в ответ, ощущая, как всё её тело мелко дрожит. — Ты... ты меня спас, — выдохнула она в мою футболку. — Опять... Я... я даже не знаю, что бы... — Ты сама молодец, — пробормотал я, гладя её по спине, чувствуя под пальцами тонкую ткань халата и белья под ним — быстро так метнулась... Это было круто и мило что ты за меня так переживаешь. Она тихо всхлипнула, почти смеясь сквозь слёзы. Мы так и сидели, прижавшись друг к другу, в её комнате, пахнущей клубникой и безопасностью. Обезболивающее делало своё дело, разливая по телу тягучую, тёплую волну. Боль отступала, уступая место странной, хрупкой близости. Я чувствовал тепло её тела, слышал её ровное дыхание. Когда она прижалась ко мне, ткань сместилась ещё дальше… А под ней... не было ничего, кроме тонкого, кружевного белья цвета слоновой кости. Я увидел плавный изгиб её груди, верхний край кружевного бюстгальтера, гладкую, бледную кожу. Я резко отвел взгляд, почувствовав, как жар бросается в лицо. Но она, видимо, почувствовала моё напряжение или сама осознала свою полураздетость. Она замерла, потом медленно, не отодвигаясь, подняла на меня глаза. Её изумрудные зрачки были ещё влажными от слёз, но в них вспыхнуло не смущение, а что-то сложное — осознание, растерянность и... вопрос. Она не отпрянула. Не стала застёгиваться. Она просто смотрела на меня, а её дыхание, уже успокоившееся, снова участилось, слегка заставив кружево на её груди колыхаться. — Антон... — тихо произнесла она, и в её голосе не было ни укора, ни стыда. Была только эта новая, звенящая тишина между нами, в которой боль, страх и кровь вдруг уступили место чему-то другому. Чему-то такому же хрупкому и опасному, как и всё, что произошло этой ночью, но в тысячу раз более желанному. — Ч…Чего Кать? — смущенно сдавленным голосом сказал я — ты же видел? Белье… — последнее слово девушка сказала тихо, почти шепотом, от этого появилась какая-то сексуальность в голосе… — Видел… — и как тебе? — девушка повернула мою голову к себе, чтобы видеть мои глаза… я упорно их отводил, но не смог сдержать напор Кати — к… красивое… очень… и даже с… — не продолжай… — лицо девушки залилось краской… — надо бы... в душ сходить… помыться… а то я вся в крови… в пыли… и ты тоже… Девушка встала и сказала если что взять в верхней полки комода резиновый чехол чтобы сходить в душ и не промочить бинт… — я когда руку сломала в пятом классе мама в городе купила… — Кать… мне что у тебя мыться… — нет, можешь у соседей — усмехнулась девушка — не переживай ты так, не стесняйся. Оставайся со мной сегодня… я боюсь тебя туда отпускать… да и мне самой будет спокойнее не в одиночестве дома… — хорошо… позвони ещё Роме и Бяше. В порядке ли они? — хорошо Тош.. Девушка вышла из комнаты А я погрузился в свои мысли… Она... она просто взяла и сделала всё. Не впала в истерику, хоть и расплакалась. Она снимала штаны, лила йод, бинтовала. Руки дрожали, но движения были точными. Она тащила меня вниз, почти неся на себе. Эта хрупкая, злая когда-то «змеюка» оказалась сильнее страха. Мысль вернулась к прошлому. К её колким насмешкам, ледяным взглядам. Как будто это была не она, а какая-то другая. Та девчонка исчезла в ту ночь в гараже. А из пепла той злости и моих переживаний.. тогда как за человека… родилась... вот эта прекрасная девушка, что не кричала, а действовала. Та, чьи руки сейчас пахли йодом и моей кровью, но прикасались с такой нежностью и добротой… Забота. Это слово застряло в горле. Она заботилась обо мне. Не из чувства долга. А потому что... потому что... я ей… нравлюсь? И тут сознание, ослабленное болью, таблетками и пережитым шоком, прыгнуло куда не следовало. Я снова увидел её, прижатую ко мне. Расстегнутый халат... Кружево... Гладкую кожу на ключицах. Тёплый, живой изгиб груди под тонкой тканью... Жар ударил в лицо, по телу прошла волна, не имеющая ничего общего с болью. Катя. Полуголая. В моих объятиях. Дышащая мне в лицо. Не отстраняясь… Я почувствовал что кровь от лица перелилась в пах Это были грязные, похабные мысли. Неуместные… После всего этого кошмара, крови, страха… Но они приходили, навязчивые и яркие как вспышки. Я видел, как кружево колышется от её дыхания. Чувствовал, как под моей ладонью на её спине не было преграды, только тонкая ткань халата. Я сжал кулаки, пытаясь прогнать образ. Но он не уходил. Он смешивался с образом её сосредоточенного лица над моей раной, с её тихими словами «ты меня спас». Получалась гремучая, невозможная смесь: благодарность, нежность, уважение и... желание. Дикое желание, против которого не работали ни стыд, ни рана. Я зажмурился, прислонившись головой к подушке, пахнущей ей. Только что дрался с чертовым медведем, едва не истёк кровью, а теперь думаю о... о её груди. Я конченный. Но благодарный. Благодарный ей за всё. И безумно желающий, чтобы она сейчас вернулась. Не для чего-то. Просто чтобы вернулась. Чтобы снова пахло клубникой, И чтобы её рука снова легла на мою… А ещё я, кажется, понял одну вещь. Тот парень, который мысленно называл её «змеюкой», умер сегодня. На его месте остался кто-то другой. Кто-то, чьи мысли теперь были куда сложнее и опаснее… Я оторвался от своих мыслей чтобы немного размяться и кровь из паха ушла… аккуратно поднявшись с кровати и подойдя к тумбочке, я открыл ящик… И не увидел там никаких резиновых чехольчиков… Увидел только нижнее белье Катерины… на меня выглядывали разные трусики и бюстгальтеры… в нос ударил ещё больший запах клубники… а между ног хлынуло ещё боль шее крови… Я безумно смутился и закрыл полочку… *нет, копаться в таких вещах это уже конкретный перебор… будет некрасиво по отношению к Кате…* Открыв другой ящик я увидел то что мне было нужно. Я снова закатал штаны через боль и надел эту водонепроницаемую повязку. К этому моменту и Катя вошла в комнату… Укутанная в полотенце и с другим полотенцем на голове… Она выглядела ещё более мило чем когда-либо… никогда бы не подумал что увижу Смирнову Катюшу в таком обличии. Никаких сомнений… она была безумно очаровательна в таком обличии… в каком то смысле сексуальна… но так сказать я мог лишь в своей голове… ей вряд ли осмелюсь… Катя подошла ко мне и одарила теплом не только от разгоряченного после душа тела… но и лицом… на нем светилась добрая и теплая улыбка — все Тош, иди, теперь твоя очередь… — девушка переместила взгляд на полку где хранилось ее белье… она была не до конца закрыта — ты её открыл? — да прости, увидел одним глазком, я перепутал полки… — начал оправдываться я… Но девушка не разозлилась, лишь слегка порябела и прижала к моим губам пальчик и сказала — ничего страшного, тебе можно мой герой… то-шень-ка Я смутился и быстро вылетел из комнаты — Душ на втором этаже первая дверь у лестницы. Я залетал в ванну и выдохнул… отдышавшись я снял с себя штаны, трусы и футболку… Только было хотел включить воду как сзади раздался быстрый стук и открытие двери… Я полностью обернулся забыв о своем оголенном состоянии… Девушка заглянула внутрь, её глаза округлились, в одно мгновение осмотрев меня с ног до головы она про тараторила — новую щетку для гостей бери в полочке над раковиной она в белой упаковке… и зарыла дверь… Я помылся стараясь не думать о произошедшем… укутался Полотенцем и спустился вниз в комнату Кати. Девушка стояла около двери… оглядела меня с ног до головы подошла в плотную ко мне… меня помечу то очень тянуло к ней… я смотрел то на её глаза, то на губы… пауза длилась с десяток секунд, а после Катя сказала… — Тош… а тебя очень красивый торс и ты сам очень красивый… — с...спасибо… ты тоже очень красивая к..Катюш… Девушка приблизилась ещё больше и… поцеловала меня… наши губы слились в ярком, головокружащим поцелуе, во рту кружил вкус клубники, я углубил поцелуй делая из него французский… прильнул ближе к Кате и оторвавшись от поцелуя сказал

— ты очень милая Кать…