Часть 6. Выдох облегчения…

— Попозже поговорим. Тет-а-тет. Нужно сказать тебе кое-что важное. Она кивнула, коротко и смущённо. — Ну что, спектакль окончен? — нарушил молчание Рома, откашлявшись. В его голосе была облегчённая ухмылка. — Может, теперь к делу вернёмся? Или у вас там ещё запланированы… художественные номера? Все нервно рассмеялись. Напряжение спало. Бяша что-то пробормотал смотря на рому про «лучше бы водки принёс», а Полина одобрительно подмигнула Кате, но услышав реплику Игоря дала ему подзатыльник. Лера лишь смотрела на нас с тем странным, всё понимающим взглядом, в котором читалась грусть и что-то вроде надежды. Мы вернулись к обсуждению. Но теперь в комнате витало что-то ещё. Не просто решимость бороться. А понимание, что мы боремся не просто за выживание, а за это — за этот новый, хрупкий мир, который возник между нами вопреки всем проклятиям, циклам и зверям. За право прожить не как жертвы древнего ритуала, а как самих себя. И это понимание делало нас сильнее любой древней халабуды. Все расселись в гостиной… и по началу все болтали о своем… как бы делая вид нормальности происходящего. Прошло пару часов…

***

Вечер тянулся, сгущаясь за окнами в непроглядную, бархатную черноту. Мы сидели в гостиной, погасив верхний свет, при тусклом свете пары настольных ламп и мерцании огня свечек. Воздух был густ от напряжения и запаха чая, который Полина на всех наставила, как она сказала — «для успокоения нервов». План. Это слово висело в воздухе, тяжёлое и необходимое. — Значит, так, — начал Рома, расстелив на столе, нарисованную от руки карту посёлка. Её набросал я, оказавшийся неожиданно, не только отличным художником, но и относительно хорошим картографом. — Они приходят с леса… с любой стороны, но скорее всего ближе к нам. — Он ткнул пальцем в пару участков на краю карты, отмеченных зловещими значками в виде лап. — Они знают, где мы живём, — тихо добавила Лера. — В каждом цикле они находили нас по отдельности. Но теперь мы здесь, в одной точке. Это меняет правила. — Меняет, или усложняет? — хмуро спросил Бяша. — Если они все придут сюда, может с хозяином леса... мы не отобьёмся. У них когти, скорость и эта... гипнотическая флейта... — Не отобьёмся в лобовую, — я встрял в разговор, опираясь на спинку кресла. — Но мы можем не дать им войти. Рома, ты говорил, твой Волк просто стоял и смотрел в окно, пока ты свет не включил? — Да. Как будто ждал приглашения. И честно сказать я был не один в ту ночь… он резко приобнял Полину… Я молча кивнул — У Бяши с Лерой Сова влезла в дом, но тоже не сразу атаковала, — подхватила Катя, её умные глаза внимательно изучали карту. — Она сначала наблюдала. — У нас Медведь на чердаке тоже не сразу напал, — добавил я в упор смотря на Катю. — Он ждал там и пугал. То есть у них есть ритуал, или порядок действий. Они не просто убийцы-маньяки. — Это охотники, — резюмировала Лера. Все посмотрели на неё. — В самом древнем смысле. Они выслеживают, окружают, пугают, выманивают. И только потом, когда жертва сломана... или когда зайчик приводит её к ним... происходит главное. Наша задача — сломать этот сценарий. Мы замолчали обдумывая. — Значит, нельзя давать им себя запугать, — сказала Полина, её обычно тихий голос прозвучал удивительно твёрдо. — Нельзя выходить на их зов. Нельзя смотреть в окно, если там что-то есть. Держаться вместе. — И свет, — добавил Рома. — Они, кажется, не любят свет. Мой отступил, когда я все лампы врубил. План начал обретать черты, пусть и призрачные. Я начал записывать и оглашать громко чтобы слышали все. 1. Базироваться в одном, самом укреплённом месте — моём доме 2. Не расходиться. Никогда при их приходе. 3. Держать включённым хотя бы тусклый свет на первом этаже и в комнатах, где мы будем ночевать. 4. При появлении любых признаков их присутствия — не подходить к окнам, не открывать дверь. 5. Дежурить по парам. Смена каждые три часа. Если кто-то заснёт на посту — ему пощады не будет от своих же. — А если... они всё-таки пробьются внутрь? — тихо спросила Катя. Все посмотрели друг на друга. На столе, рядом с картой в виде листа А4, лежало наше «вооружение»: монтировка, два тяжёлых фонаря, кухонный нож, гаечный ключ, чугунная сковородка, топор, что Катя принесла из своего дома. — Тогда бьёмся, — просто сказал я. — Всем, чем можем. Целиться в маски, в руки. Не давать себя окружить. И стараться выйти на свет. На их территории мы проиграем. На нашей... может, будет шанс. План был дерзким, наивным и единственно возможным. Мы не были солдатами. Мы были кучкой испуганных подростков, но у нас было знание, пусть и отвратительное. И мы были вместе. Когда последние детали были обговорены и настала пора определяться с ночлегом, я огласил решение: — Бяша, Лера — вы в комнате сестры. Рома, Полина — в моей. Катя и я — в комнате родителей. Это было логично с точки зрения расстановки сил. Везде есть парень… и... с точки зрения чего-то ещё… в голову пришло только слово «любовь» Никто не стал спорить. Усталость и нервное истощение брали своё. Бяша с Лерой, взяв одеяла, удалились, бросив на прощание —Кричите, если что Рома обнял Полину, и они, взяв фонарь, пошли наверх постелиться и вступить «на пост» и обернувшись Рома мне кивнул, как бы говоря — не очкуй брат, прорвемся. Мы с Катей остались одни в полумраке гостиной, и только тогда напряжение от общего обсуждения сменилось другим, более личным и острым. Она взяла свечу, и мы прошли в родительскую спальню. Чужая, слишком большая кровать, тишина, нарушаемая лишь нашим дыханием. И тут, в этой неестественной тишине, после всех обсуждений тактики и выживания, начался другой, куда более опасный разговор. Тишина в комнате родителей была гулкой, нарушаемой только потрескиванием свечи и нашим сбившимся дыханием. Я сидел на краю кровати, она стояла передо мной, её лицо в полумраке было словно вырезано из бледного мрамора. — Антон... — начала она, и голос её звучал хрипло, будто сквозь песок. — Всё это... эти воспоминания от других «меня»... — она сглотнула, и тень скользнула по её лицу. — Я теперь помню не только свою ненависть к тебе. Я помню... другое. Ты ко мне приходил. Несколько раз. В разных циклах. Иногда после спасения, иногда... просто так. И я... я всегда хотела тебя. Безумно. Даже когда злилась. Но ты... ты всегда отталкивал. Говорил, что «не время», что «нельзя», что «так не должно быть». Как будто что-то тебя держало. А может, просто я тогда была для тебя всё ещё «змеюкой»... Она замолчала, её пальцы бесцельно теребили край моей растянутой толстовки, которую она так и не отдала. Я смотрел на неё, и в моей голове всплывали обрывки — смутные, как тени: её взгляд, полный не только ненависти, но и невысказанного приглашения; её рука, случайно касающаяся моей; момент в тёмном коридоре школы, когда она стояла слишком близко... И моё собственное, тупое, железное «нет» в каждом из этих воспоминаний. Я отталкивал её не потому, что не хотел. Потому что боялся. Боялся этой силы, которая могла всё сломать. Боялся того, что где-то в глубине я тоже её хочу. А в этом цикле... стена рухнула. — Я знаю, — выдохнул я. — Я помню... отголоски. Я был идиотом. Боялся. Она кивнула, и её губы дрогнули в чём-то, похожем на улыбку, но в ней было больше боли. — А сейчас... сейчас я тоже хочу тебя. Так сильно, что даже этот ужас, эта вшивая память о смерти не могут перебить, — она призналась шёпотом, и её глаза потемнели. Она сделала маленький, едва заметный шаг вперёд, и её бедро на миг коснулось моего колена. Я почувствовал, как всё тело откликается на это прикосновение электрическим разрядом. Она тоже это почувствовала — её дыхание участилось, и она слегка, почти неосознанно, поёрзала на месте, будто пытаясь найти удобное положение, сдержать нарастающее возбуждение. Но потом она зажмурилась и резко отшатнулась, как от ожога. — Но сейчас... не время. Боже, какой же это пиздец, — она прошептала, закрывая лицо руками. — Нас могут убить. Тут за стеной наши друзья, которые тоже еле держатся. И в голове у меня каша из того, как мы с тобой умирали в прошлом... А я... я хочу, чтобы ты меня трахнул. Это же ненормально! Она опустила руки и посмотрела на меня. В её глазах бушевала настоящая буря — стыд, желание, страх, отчаяние. Она сделала шаг, снова приблизилась. Её рука медленно поднялась. Я замер, не в силах пошевелиться. Её указательный палец, холодный и дрожащий, коснулся ткани моих треников... и медленно, с невероятной, сжигающей нервы чёткостью, провёл по уже напряжённому, отчётливо выступающему бугру моего члена. Прикосновение длилось меньше секунды. Но оно было как удар тока. Я вздрогнул всем телом, и низ живота сжало судорогой желания. — Видишь? — прошептала она, и её голос сорвался на сиплый, страстный шёпот. — Я тоже. Безумно. Но не сейчас. Потому что если мы начнём... я не смогу остановиться. А нам надо быть готовыми. Нам надо выжить. Чтобы... чтобы потом. Понял? Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Глоток воздуха казался непосильной задачей. Она отдернула руку, словно обожглась, и отвернулась, тяжело дыша. — Ложимся спать, — сказала она уже твёрже, деловым тоном, пытаясь взять себя в руки. — Нам с тобой первая смена дежурства через два часа. Попробуем поспать. И... пожалуйста, просто обними меня. Только обними. Чтобы я знала, что ты здесь. Я молча лёг на край огромной кровати. Она погасила свечу и устроилась рядом, прижимаясь ко мне спиной. Я обнял её, притянул к себе, чувствуя, как всё её тело ещё мелко дрожит от пережитого напряжения и невысказанного желания. Её дыхание постепенно выравнивалось. Моё — нет. Я лежал, уставившись в потолок, чувствуя жгучую эрекцию и понимая, что «потом», о котором она говорила, может никогда не наступить, если мы не переживём эту ночь. Это знание было горьким и отрезвляющим. Но её тело в моих объятиях, её запах — это было сладким обещанием, ради которого стоило сражаться со всем лесом и его древними тварями. Чтобы заслужить это «потом». Я приобнял Катю и со всеми мыслями начал погружаться в сон Глухой, тяжёлый сон, где сплетались тепло Кати и тени прошлых смертей, был грубо разорван. Дверь в комнату родителей распахнулась без стука. В проёме, подсвеченные мерцающим фонарём, стояли Рома и Полина. Их лица были масками чистого, немого ужаса, но в глазах горела собранная, ясная решимость. Сразу за их плечами виднелись Бяша и Лера. Игорь сжимал монтировку, его взгляд метался по тёмному коридору. Лера стояла неподвижно, её пальцы белыми костяшками впились в рукоять кухонного ножа. Она смотрела не на нас, а в пустоту перед собой, как будто видела то, что было невидимо для остальных. — Они здесь, — голос Ромы был низким, хриплым, лишённым всяких эмоций, кроме леденящей констатации факта. — В доме. Все пятеро. — как они прошли? — блядь… — рома взялся за волосы — я не знаю брат… мы отошли на кухню, вернулись и они влезают через окно… я не знаю как они его открыли… НЕ ЗНАЮ… Мы с Катей сорвались с кровати, как по команде. Моя рука сама нащупала рукоять топора на тумбочке, её пальцы вцепились в тяжёлый тактический фонарь. Гнетущая тишина в доме, нарушаемая нашим прерывистым дыханием, сама по себе была криком. Они прошли сквозь наши планы. Игра изменилась. Мы вышли в коридор, сбившись в тесную, дышащую одним ритмом группу. Воздух был ледяным и пах одновременно медвежьей шерстью, пылью, запахом мокрой совы и той приторной сладостью лисьего духа, что теперь отдавала гнилью. Они ждали нас в гостиной. Они уже внутри, заняв позиции. Медведь — массивный и низкий, как глыба, в потрёпанной дублёнке, его маска казалась ещё свирепее в полумраке. Волк — высокий, подпирающий косяк, в своём тулупе, пустые глазницы маски следили за каждым нашим движением. Сова — призрачная в длинном плаще, её круглая маска поворачивалась с лёгким скрипом. И Алиса. Она стояла чуть в стороне, изящно облокотившись на спинку кресла, её маска с хитрой улыбкой была повёрнута прямо на меня. Пять пар пустых глазниц, пять замерших фигур. А в центре, за их полукругом, возвышался пятый. Хозяин Леса. Невероятно высокий и худой, его форму скрывали длинные, чёрные, истлевшие лохмотья, струящиеся по полу, как жидкая тень. На месте головы — не маска, а настоящий, желтоватый череп козла окутанный шерстью, с огромными, витыми рогами, почти касающимися потолка. В пустых глазницах тлел холодный, болотный свет. В его длинных, костлявых пальцах покоилась та самая флейта из тёмного дерева, которая играла каждый раз… которая била по мозгам приятной музыкой, но с плохим концов. Он медленно поднёс её к тому месту, где должны быть губы. И полились первые ноты. Не звук, а вибрация, ползущая по позвоночнику, плетущая паутину покорности и ужаса прямо в мозгу. — Не слушай! — крикнула Лера, и её голос, резкий и командирский, стал гвоздём, за который можно ухватиться. Она не ждала. Она метнулась вперёд, не на Хозяина, а на Лису — Алису. Её нож блеснул, целясь не в тело, а в ту самую, вечно ухмыляющуюся маску. Лиса отпрыгнула с неестественной грацией, и схватка началась. Это был сигнал. Тишина взорвалась хаосом. Рома с рёвом бросился на Волка, используя свой фонарь как дубину, пытаясь выбить его из дверного проёма. Полина, не раздумывая, схватила с полки тяжёлую хрустальную пепельницу и запустила её в Сову. Бяша, стиснув зубы, пошёл на Медведя, его монтировка со звоном встретила медленный, сокрушительный удар когтистой лапы. А я, отталкивая Катю в относительно безопасный угол за диваном, рванулся к центру. К Хозяину. Музыка становилась всё навязчивее. В висках стучало, ноги заплетались. Рома пошатнулся, и Волк тут же навалился на него. Лера, фехтуя с Лисой, начала терять концентрацию, её движения стали запоздалыми. Флейта. Надо было остановить флейту. Медведь попытался преградить мне путь, но Катя, крикнув что-то нечленораздельное, швырнула в него тем же фонарём, отвлекая на секунду. Я проскочил, чувствуя, как коготь медведя чиркает по спине, прорезая ткань и кожу. И вот я перед ним. Хозяин Леса. Он медленно опустил на меня свой бездушный взгляд. Музыка не прекращалась, она вдалбливала в сознание одну мысль: сдаться. Я занёс топор. Не для удара по нему — его лохмотья, казалось, могли поглотить любое лезвие. Я целился в туго сжатые костлявые пальцы и в тонкую тёмную древесину флейты. Удар. Раздался не звон, а глухой, костный хруст и одновременно сухой треск дерева. Лезвие топора не перерубило флейту, но выбило её из хватки, отшвырнув в сторону. Инструмент, описав дугу, ударился о стену, и от него отломился кусок. Музыка оборвалась, сменившись пронзительным, незвуковым визгом, от которого все, и люди, и звери, вздрогнули, зажимая уши. Хозяин Леса издал звук. Это был не рёв, а тихий, леденящий душу шепот, который, однако, заполнил собой всё пространство, заставив дрожать стёкла в окнах. Его лохмотья взметнулись, как крылья гигантской летучей мыши. Он сделал шаг ко мне, и я увидел, что под черепом — лишь пустота и клубящийся черный мрак. Но этот миг тишины стал переломным. Освобождённые от гипнотического давления, мои друзья обрушили на зверей всю накопленную ярость. Рома, собравшись, ударил Волка фонарём в колено, и тот, хрустнув, отступил. Полина, подобрав ножницы, вонзила их Сове в предплечье. Игорь и Катя, действуя слаженно, оттеснили Медведя к распахнутой двери, осыпая его градом ударов всем, что попадалось под руку. Мы не дрались за победу. Мы дрались за выживание, за каждый сантиметр отвоеванного пространства. Мы наносили раны — Лера оставила длинный, рваный порез на руке Лисы, Рома проломил маску Волку, из-под которой потекло что-то тёмное и густое. Но и они не щадили нас — у Бяши из раны на плече хлестала кровь, я чувствовал, как по спине растекается тепло от новых царапин, у Полины была рассечена щека. И они... начали отходить. Не в панике, а организованно, как отряд, выполнивший задачу или понявший, что задача на сейчас невыполнима. Раненый Волк первым метнулся в чёрный квадрат двери. За ним, хромая, скользнула в ночь Сова. Медведь, получив удар монтировкой по рёбрам, с глухим стоном откатился за порог. Алиса — отступила последней из подчиненных зверей. Она остановилась на мгновение на крыльце, её маска повернулась ко мне. Из-под нее что-то чернело. Она сделала что-то вроде реверанса — насмешливого, изящного — и растворилась в темноте. Стрельнув голубыми глазами напоследок и вымолвив — пока-пока, зайчик. Хозяин Леса уходил последним. Его взгляд обжёг каждого из нас, на мне остановившись дольше всего. В нём не было ни злости, ни разочарования. Было лишь холодное, безграничное терпение. Потом он просто развернулся, и его лохмотья, не шелохнувшись, унесли его в ночь. Он не исчез — он перестал быть видимым, как туман на рассвете. Мы остались стоять среди руин гостиной, тяжело дыша, прислушиваясь к воцарившейся тишине. Никто не ликовал. Потому что все понимали: это не победа. Мы лишь отбились от первого, самого яростного натиска. Они ушли не потому, что испугались. Они ушли, потому что сегодняшний ход был сделан. Мы показали, что не сломимся от страха. Они показали, что могут прийти в почти в любое время, в любом месте, даже в нашем последнем убежище. Они ещё вернутся. С новыми силами, с новой стратегией. И следующая встреча будет страшнее. Война была объявлена официально. И по всему было видно — это только начало.

***

Мы стояли среди разгрома ещё минут пять, просто дыша, пытаясь привести в порядок разорванные нервы и оценить ущерб. Потом Рома, вытирая ладонью струйку крови с разбитой брови, хрипло сказал: — Всё. Концерт окончен. Все живы? Шевелите чем нибудь. Мы молча кивнули, проверяя себя и друг друга. Порезы, синяки, пара неглубоких, но болезненных рваных ран у бяши и у меня на спине, у Полины на лице… Ничего смертельного, но ходить было бы больно, а драться — ещё больнее. — На кухню, — скомандовала Лера, её голос вернул себе привычную, слегка отстранённую твёрдость. — Нужно обработать это всё, поесть и... подумать. На кухне, под ярким, теперь кажущимся неестественным светом лампы, мы выглядели как потерпевшие кораблекрушение. Катя молча достала аптечку и принялась за дело: йод, перекись, бинты. Она обрабатывала рану на моей спине, её пальцы были твёрдыми, но дрожали. Полина помогала роме, Лера возилась с царапиной на руке бяши, лице Полины. Мы молчали, скрипя зубами от жжения антисептиков и йода. Потом настал черёд еды. Никто не был голоден, но есть заставляла здравая логика. Нужны силы. Рома заварил остатки лапши быстрого приготовления, Полина нарезала хлеб и колбасу. Притащили дополнительные стулья за стол. Мы ели молча, механически, запивая всё крепким, сладким чаем. Еда казалась безвкусной, но тепло разливалось по животу, немного возвращая ощущение реальности. Именно за чаем, когда первая дрожь прошла, Рома мрачно произнёс: — Ладно, с лесной нечистью разобрались на сегодня. Но есть другая, не менее страшная проблема. — Он посмотрел на часы. — Через пять часов надо вставать. В школу… блять. В комнате воцарилась гробовая тишина. Мы переглянулись. Всё это — звери, циклы, кровь, борьба за выживание — было настолько запредельным, что обычная, серая реальность с уроками, звонками и домашками казалась абсурдным сном. Но именно она сейчас была самой осязаемой проблемой. — Если мы все разом не появимся, да ещё в таком виде, на... — продолжил бяша, показывая на свою перебинтованную руку. — Родителям позвонит Лилия Павловна. Или, что хуже, директор. Начнутся вопросы. Очень, очень неприятные вопросы, На. — Мама моя и так на взводе после гаража, — тихо добавила Катя. — Если я ещё и в школу не приду... — Меня отец убьёт, если узнает, что я подрался, даже с... эээ... хулиганами в масках, — пробормотал Рома. — А нас с Полиной вообще могут поставить на учёт, если решат, что мы в какой-то опасной банде состоим, — заключила Лера. В её голосе не было страха, только холодный расчёт. — Нам нельзя привлекать внимание взрослых. Они не поймут. Они вызовут милицию, психологов... и всё это только привлечёт их внимание или, что хуже, даст им легальный повод вмешаться под каким-нибудь предлогом. А мы… можем потерять шанс на победу… возможно навсегда, в следующих циклах они больше не дадут память всем… Она была права. Взрослый мир с его правилами и расследованиями был для нас сейчас такой же ловушкой, как и лесная чаща. Мы оказались меж двух огней. — Значит, идём, — с обречённостью вздохнул я. — Все. Как ни в чём не бывало. Бинты под одеждой. Синяки... скажем, подрались между собой из-за ерунды. Согласуем версию… может получится все спрятать. — А как же дежурства? Звери? — спросила Полина. — Ночью — дежурство по прежнему графику, — сказала Лера. — Днём... днём они, судя по всему, не активны. Во всех циклах они приходили ночью или в сумерках. Днём у нас передышка. Её нужно использовать, чтобы вести себя как нормальные школьники. Это звучало безумно. После ночного кошмара играть в уроки и перемены. Но альтернативы не было. Мы допили чай, заперли на все замки и щеколды то, что ещё держалось. убрали беспорядок, выкинули что разбилось и поставили все на места как оно должно стоять в моем доме. В конце концов разошлись по своим временным комнатам — Бяша с Лерой, Рома с Полиной. Мы с Катей снова в комнате родителей. Лёжа в темноте, прижавшись друг к другу уже не от желания, а от потребности в хоть какой-то опоре, мы молчали. Завтра был понедельник. Обычный школьный понедельник. И нам предстояло сыграть в нём самые сложные роли в нашей жизни — роли обычных подростков, у которых ничего не происходит. Пока ночь и лес ждут своего следующего хода. Я отвернулся от Кати, и она прижалась ближе ко мне обнимая. Лёжа в темноте, прижавшись к Кате спиной, я чувствовал, как внутри всё начинает сжиматься. Не боль, а дрожь. Мелкая, предательская, идущая из самой глубины — отголосок пережитого ужаса, адреналинового отката и ледяного знания о завтрашнем дне. Зубы слегка стучали друг о друга, и я стиснул челюсти, чтобы она не услышала. Но она почувствовала. Всегда чувствовала. — Тош? — её шёпот был тёплым в затылок. — Тебя трясёт. — Всё... ничего, — попытался я буркнуть, но голос подвёл. Она повернула мое лицо к себе, и в темноте я угадывал очертания её лица. Её рука легла мне на щеку. — Не надо молчать. Не со мной. Она поцеловала меня. Нежно сначала, просто прикоснувшись губами, как бы проверяя. А потом, почувствовав моё ответное движение, поцелуй стал глубже, настойчивее, страстнее. Это был не поцелуй утешения. Это был поцелуй жизни, поцелуй «я здесь, мы живы, и прямо сейчас есть только мы». Мы целовались долго, то замедляясь, то снова погружаясь в пучину, как будто пытались выжечь этим огнём всю грязь и страх. В какую-то минуту её язык коснулся моего, и я услышал её тихий стон. Моя рука, почти сама собой, скользнула под её пижамную футболку, нащупала тёплую кожу живота, потом ребра, и наконец — упругое сопротивление лифчика. Я провёл пальцем по его краю, а потом просто накрыл ладонью её маленькую, идеальную грудь. Соски уже были твёрдыми, привставшими через тонкую ткань. Я сжал её грудь, осторожно, и она выдохнула мне в рот, её тело выгнулось навстречу. — Антон... — прошептала она, прерывая поцелуй. Её глаза в темноте блестели. Она села, и её руки потянулись к моему поясу. — Это... это не секс. Не сейчас. Но... нам нужно отвлечься. Обоим. Она стянула с меня штаны и боксеры одним резким движением. Прохладный воздух коснулся кожи, но тут же её пальцы обхватили мой уже твёрдый, пульсирующий член. Её прикосновение было уверенным, не робким. Она начала двигать рукой, сначала медленно, изучающе, потом быстрее, в такт нашему учащённому дыханию. Это было так неожиданно и так сильно, что я на миг потерял дар речи. Потом яростное желание накрыло с головой. Я сел, отстранил её руку и сам потянулся к ней. Снял с неё футболку, откинул. Лифчик был следующим — простая, тёмная ткань, которую я расстегнул одним движением. Её грудь высвободилась, и я, не в силах сдержаться, опустил голову, покрывая поцелуями сначала её губы, потом шею, ключицы, ее грудь, накрывая губами соски и скользя по ним языком, я не останавливался скользя всё ниже, к животу. Кожа под губами была шёлковой и горячей. Я целовал её живот, чувствуя, как её тело вздрагивает от каждого прикосновения. Потом мои пальцы нашли пояс её пижамных штанов. Я стянул их вместе с трусиками. В темноте я видел лишь смутный, прекрасный силуэт. Я сел рядом с ней, и моя рука опустилась между её ног. Кожа там была невероятно нежной и уже влажной. Я осторожно провёл пальцем, нащупывая бугорок клитора, и услышал её резкий, сдавленный вдох. Я начал ласкать его, сначала медленно, потом быстрее, следя за её реакцией по прерывистому дыханию и тихим стонам. Другой рукой я скользил по её соскам, чувствуя, как они набухают под моими прикосновениями. А она, тем временем, снова взяла мой член в руку. Её движения теперь были отчаянными, синхронными с моими ласками. Мы не говорили. Только звуки — тяжёлое дыхание, шёпот её имени на моих губах, мой стон, когда её пальцы нашли особенно чувствительное место. Мы были в своём маленьком, тёплом, влажном мире, созданном из боли, страха и этого дикого, животного желания выжить и чувствовать. Это был ритуал. Ритуал подтверждения жизни, близости и того факта, что, несмотря на всё, мы можем дарить друг другу не только боль, но и это — неистовое, всепоглощающее удовольствие посреди кошмара. Мы отвлекались. Мы забывались. Мы были живы. Темнота комнаты перестала быть враждебной. Она стала нашим убежищем, сотканным из тяжёлого дыхания, влажных звуков поцелуев и приглушённых стонов. Мы ласкали друг друга с какой-то отчаянной, всепоглощающей страстью, как будто пытались впитать в кожу само ощущение жизни, вытесняя память о когтях и масках. Мои пальцы не прекращали свою работу между её ног, находили всё новые ритмы, от которых она выгибалась, впиваясь ногтями мне в плечо. Её рука на моём члене двигалась в такт, её движения становились всё более уверенными, быстрыми, будто она чувствовала каждую пульсацию, каждое напряжение. — Антон... я скоро... — её шёпот сорвался в прерывистый стон. Её бедра начали мелко дрожать, а внутренние мышцы сжали мои пальцы. Этот сигнал стал последней каплей. Волна нарастающего, неудержимого удовольствия смыла все мысли. Я застонал, прижимаясь лбом к её плечу, и мое тело содрогнулось в спазме. Первые горячие струи вырвались наружу, попав ей на живот и нижнюю часть груди, оставляя влажные, белые полосы на коже. Остальное она поймала в свою сжатую ладонь, не прекращая двигать рукой, выжимая из меня последние судороги наслаждения. Параллельно с моим финалом наступил её. Она вскрикнула, коротко и глухо, закусив губу, и её тело выгнулось дугой, на миг замерло в напряжении, а потом обмякло, затрепетав в мелкой, сладостной дрожи. Её пальцы разжались, выпуская мой член. Мы лежали, тяжело дыша, в полной тишине, нарушаемой биением наших сердец. Запах похоти, и её духов смешался в странный, интимный коктейль. Я, не находя слов, кроме — я люблю тебя и то которые я боялся озвучить. Просто притянул её к себе, слипшись влажными телами. Она прижалась лицом к моей шее, её дыхание постепенно выравнивалось. Никаких сожалений, никакой неловкости. Только усталость и странное, глубокое спокойствие. Мы не говорили. Просто лежали, обнявшись, и через несколько минут погрузились в тяжёлый, без сновидений сон. Утро пришло резко и безжалостно. Серый свет пробивался сквозь шторы. Мы проснулись почти одновременно, и реальность накрыла нас с новой силой. Молча, помогая друг другу, мы привели себя в порядок. Вытерлись, оделись. На мне — чистая, но помятая одежда, на ней — её же пижама и моя толстовка сверху. Мы выглядели так, как будто провели вместе ночь. Что, в общем-то, было правдой. Когда мы вышли из комнаты, в коридоре как раз появлялись Рома и Полина. Рома выглядел помятым, но бодрым. Полина же, едва взглянув на нас — на мою немного расстёгнутую рубашку, на спутанные волосы Кати, на то, как мы невольно тянемся друг к другу, — густо покраснела, уткнувшись взглядом в пол. Рома лишь хмыкнул и кивнул в сторону лестницы: — Внизу уже пахнет жареным. Бяшка с Лерой вроде как шеф-повара сегодня. Мы спустились на кухню. И правда, там царила почти идиллическая картина. Игорь, с перебинтованной рукой, ловко орудовал сковородой, на которой шипела золотистая картошка с кусочками сосисок. Лера нарезала маринованные огурцы кружочками. На столе уже дымились кружки с крепким кофе, в который было налито молоко. — Садитесь, герои, — без эмоций сказала Лера, но в уголках её глаз и губ читалось что-то вроде одобрения и радости. — Подкрепитесь перед... учебным днём… Мы ели почти в полном молчании, но это было хорошее, уставшее молчание. Еда была простой и невероятно вкусной. Кофе обжигал, возвращая ясность мыслей. Мы были разбиты, изранены, но вместе. И у нас был план на день. Позавтракав и помыв посуду, все разошлись по домам — приводить себя в более-менее презентабельный вид, за учебниками и сменной обувью. Уходить поодиночке было страшно, но необходимо. Договорились встретиться у школы. Остались только я и Катя. Ей нужно было переодеться и взять свои вещи. Мы поднялись наверх и оделись. Я в школьную форму, а Катя в обычную одежду. Я взял рюкзак и провозгласил — Пойдём? — спросил я, спускаясь вниз дабы натянуть ботинки и куртку — Пойдём, — она кивнула, поправляя на себе мою толстовку поверх её пижамы. Её дом был на пути к школе. Мы вышли в холодное, серое утро, и я невольно взял её за руку. Она не отняла её. Мы шли быстро, плечом к плечу, чувствуя на спине взгляд спящего, но не побеждённого леса. Впереди был не просто школьный день. Это была ещё одна линия обороны в нашей странной, тихой войне. Мы шли в абсолютной тишине и лишь дойдя до дома Кати она сказала — 15 минут и буду. Катя скрылась в своем доме. Я ждал у входа, переминаясь с ноги на ногу в холодном воздухе, каждую секунду чувствуя, как по спине ползет ледяной взгляд из леса. Но лес молчал. Через пятнадцать минут, как и обещала, она вышла. Превращение было почти магическим. Вместо моей толстовки и помятой пижамы с джинсами поверх — аккуратная школьная форма. Её роскошные русые волосы были заплетены в тугую, идеальную косу. На лице — лёгкий румянец от умывания и, может быть, от чего-то ещё. В руках — портфель. Она выглядела так, будто ничего и не было. Только тень усталости под глазами и едва заметный, свежий синяк на запястье выдавали вчерашнюю ночь. — Пошли, — просто сказала она, и мы тронулись в сторону школы. Посёлок просыпался. Из труб домов валил густой, печной дым, запах которого смешивался с морозной свежестью. В окнах мелькали силуэты — мамы на кухнях, кто-то поправлял занавески, в одном окне виднелась фигура мужчины, пьющего чай. Обычная жизнь. Та, которую мы должны были сегодня изображать. — Страшно, — негромко сказала Катя, глядя себе под ноги. — Идти туда. Притворяться. — Знаю, — ответил я. — Но Лера права. Это наш тыл. Его надо удерживать. Девушка помолчала и резко, внезапно выдала: — Я теперь помню, — продолжила она, и голос её стал тише, задумчивее. — Многое. Как мы ссорились в других... циклах. Как я тебя ненавидела. И как... в каждом из них, ближе к концу, эта ненависть куда-то уходила. Оставалось что-то другое. Но мы никогда... никогда не успевали. Она посмотрела на меня, и в её изумрудных глазах плескалась целая буря чувств — боль старых поражений, ужас от осознания, и... что-то очень тёплое и новое. — А в этом цикле... мы успели. Мы поссорились, но ты меня спас, мы... — она запнулась, и на её щеках вспыхнул яркий румянец. — Мы стали близки. По-настоящему… Я не сдержался. Я остановился и обнял её, прямо посреди улицы, прижав к себе, чувствуя под тёплой тканью свитера её хрупкие плечи, вдыхая чистый запах её шампуня, смешанный с лёгким ароматом её кожи. И в этот момент, с абсолютной, кристальной ясностью, до меня дошло. То, что должно было быть очевидным, но заслонялось ненавистью, страхом, борьбой. — Кать, — прошептал я ей в волосы. — Мы же всё это время... любили друг друга. Просто в каждом цикле это прорывалось слишком поздно… Она не ответила словами. Она просто прижалась ко мне крепче, и её тело расслабилось в моих объятиях, как будто сбросило тяжёлый, невидимый груз. Мы стояли так на расчищенной от снега тропинке, и мир вокруг — дымящиеся трубы, редкие прохожие, далёкий лай собаки — вдруг окрасился в мягкие, романтичные тона. Это был наш маленький оазис посреди кошмара. Миг абсолютной, безоговорочной правды. Я отстранился ровно настолько, чтобы увидеть её лицо. Оно было серьёзным, прекрасным и полным ожидания. — Катя, я тебя люблю, безумно сильно. — сказал я. Просто. Чётко. Без намёка на сомнение. Её лицо буквально засияло. Не просто улыбка — это было настоящее сияние, исходящее изнутри, которое растопило остатки усталости и страха в её глазах. Она рассмеялась, коротко и счастливо, и звонкий звук её смеха был самым лучшим, что я слышал за всю свою жизнь, во всех циклах. — Я тоже тебя люблю, Антон. Очень. Потом она посмотрела на меня с внезапной, детской неуверенностью, чуть склонив голову набок: — Это... получается, мы теперь пара? Я не смог сдержать улыбку. После всего, что мы пережили — пыток воспоминаниями, битвы с этими тварями, ночи страха, а после и страсти — этот простой, подростковый вопрос звучал одновременно нелепо и бесконечно мило. — Конечно же пара, — сказал я, снова притягивая её к себе и целуя в макушку. — После всего-то произошедшего. И перед сном. И у тебя дома. И просто... потому что да. Мы снова пошли, уже держась за руки, и шаги наши стали легче. Впереди был школьный день, полный притворства и напряжения. Но теперь у нас был свой, настоящий секрет. Не про зверей и циклы. А про это. Про любовь, которая, наконец, успела пробиться сквозь толщу ненависти и времени. И это знание грело сильнее любого утреннего солнца. Пусть это длиться вечно…