Часть 5. Вера в лучшее…

— Ты очень милая, Кать. Слова сорвались с губ сами, тихо и неловко, но они повисли в воздухе между нами, наполненном запахом клубники, йода и нашего общего страха. Она замерла, смотря на меня своими огромными изумрудными глазами, в которых отражался тусклый свет ночника. А потом что-то в них дрогнуло. Не смущение. Не удивление. Что-то более глубокое и стремительное. Она сделала шаг назад, но видимо не чтобы уйти, а разбежавшись ворваться в эти чувства, она сделала резкий шаг вперёд, и её рука коснулась моей щеки. Ладонь была прохладной, чистой после умывания. — Ты — идиот, — прошептала она, но в её голосе не было ни капли злости. Была только какая-то неизбежность. И она поцеловала меня. Это был не нежный, пробный поцелуй. Это было падение в водоворот. Губы её были мягкими, но настойчивыми, требуя ответа. Вся накопленная за ночь ярость, страх, нежность и это новое, жгучее желание выплеснулось наружу. Я ответил ей с той же силой, забыв о боли в ноге, о мире за стенами этой пахнущей клубникой комнаты. Существовали только её губы, её язык, её тело, прижимающееся к моему, её пальцы, впивающиеся в мои волосы. Мы целовались так, будто пытались вдохнуть друг в друга жизнь, доказать, что мы живы, что мы здесь, вместе. Мои руки скользнули под её пижамную рубашку, коснувшись горячей, шелковистой кожи её спины. Она вздрогнула и прижалась ещё ближе, издав тихий, потерянный стон прямо мне в губы. Её бельё, то самое кружевное, было тонкой, дразнящей преградой. Мой разум тонул в ощущениях. Я хотел больше. Хотел стянуть эту рубашку, прикоснуться ко всей её нежности, забыться в ней, как в единственном убежище от кошмара. Но где-то на краю сознания зазвучал слабый, трезвый голос. Она только что перевязала тебе рану. Ты почти истёк кровью. Это... не правильно. Я замедлил поцелуй, стал мягче, и она почувствовала это. Наши губы разомкнулись. Мы стояли, лоб в лоб, тяжело дыша, её дыхание обжигало мое лицо. Она смотрела на меня, глаза блестели, губы запеклись и покраснели. И в её взгляде читалась та же внутренняя борьба — огонь и растерянность. — Мы... мы не должны, — выдохнул я, и голос мой был чужим, хриплым. — Почему? — её вопрос прозвучал как вызов, но в нём уже не было прежней уверенности. — Потому что... — я машинально коснулся бинта на бедре. — Потому что всё это не так. Не так должно быть. Не после... всего этого. Она молча кивнула, и румянец залил её щёки. Она потянулась и поправила свою рубашку, смущённо отводя взгляд. Неловкость, густая и почти осязаемая, снова заполнила комнату. — Тебе нужно лечь, — сказала она деловым тоном, пытаясь вернуть контроль. — И... пить. Воды. — Да, — тупо согласился я. Мы занялись тихими, бытовыми делами, будто пытаясь залатать прорвавшуюся плотину страсти. Она принесла воды, помогла мне удобнее устроиться на кровати, поправила подушки. Потом погасила основной свет, оставив только ночник, и залезла в кровать с другой стороны, сохраняя почтительную дистанцию. Но когда в комнате окончательно стемнело и остались только наши дыхания, дистанция сама собой исчезла. Она повернулась ко мне спиной, и я, не думая, обнял её, притянув к себе. Она не сопротивлялась, а, наоборот, прижалась, устроив голову у меня на здоровом плече. Мы лежали, пригревшись друг о друге, как два раненых зверька в одном гнезде. И только в этой тишине, под мерный звук её дыхания, до меня стало доходить. Это был мой первый поцелуй. Не тот неловкий тычок в губы на школьной дискотеке, которого у меня даже тогда не было… А настоящий. Страстный, отчаянный, переворачивающий всё внутри. С Катей. С той самой девчонкой, которую я ненавидел. Которая сейчас спала, доверчиво прижавшись ко мне. Мысль была настолько невероятной, что я чуть не рассмеялся вслух. Весь сегодняшний кошмар — маска, угрозы, медведь на чердаке, боль, кровь — и посреди всего этого... это. Это сладкое, невыносимое, сбивающее с толку чудо. Она вздохнула во сне и обвила мою руку своими. Я прижался губами к её волосам, вдыхая запах клубники. Боль в ноге была далёким гулом. Страх перед тем, что ждёт завтра, отступил на второй план. Потому что прямо сейчас, в этой тёплой, пахнущей ею комнате, я был счастлив. Счастлив и безумно напуган этим счастьем. Я сомкнул глаза и погрузился в сон Сон начался нежно, как продолжение того, что было наяву. Я стоял в её комнате, и Катя, вся в том же расстегнутой пижамной рубашке, смущённо улыбаясь, тянула меня за руку к кровати. Солнечный свет падал на её оголённые ключицы, делая кожу сияющей как перламутр. Она что-то шептала, и её губы были так близко... А потом свет померк, будто кто-то вывернул мир наизнанку. Комната Кати растворилась. Я стоял в нашей прихожей. И первое, что я увидел — крохотные розовые тапочки с зайчиками. Они лежали у порога неестественно пустые. Ледяная волна прокатилась по телу. Я поднял голову. На полу, у ног, лежала моя сестрёнка, Оля. Её белые, как лён, волосы растрепались по линолеуму. На ней была её любимая розовая кофточка с вышитым зайкой, но ткань вокруг пушистого зверька была тёмной, пропитанной чем-то густым. Её глаза, обычно такие живые и озорные, были широко открыты и смотрели в потолок, ничего не видя. Она была маленькой, хрупкой и... совершенно неподвижной. Из гостиной доносился тихий стон. Я побежал, спотыкаясь, сердце вырывалось из груди. На диване, обнявшись, лежали мама и папа. Их лица были пепельно-серыми, на губах запеклась та же тёмная пена, что и на кофточке Оли. Они смотрели друг на друга, но взгляды были пустыми. Мёртвыми. «Нет... нет, нет, НЕТ!» — кричал я внутри, но звук не выходил из горла. Я метнулся обратно, к выходу, к воздуху, которого не хватало. Дверь была распахнута. И на старой яблоне перед домом, на низко склонившейся ветке... Катя. Её тело безвольно свисало, голова запрокинута. Длинная русая коса смешалась с чем-то алым и скользким, что вываливалось из её распоротого живота и было обмотано вокруг её шеи и ветки. Это были её собственные кишки. Изумрудные глаза, ещё секунду назад смеющиеся во сне, теперь были остекленевшими от невыразимого ужаса, застывшего в последний миг. Я рухнул на колени перед деревом, и из груди вырвался, раздирающий вопль. И тогда из темноты двора вышли Они. Трое. Волк в тулупе, с маской, из-под которой капала смола и пена. Сова в плаще, с круглыми глазницами из-под которых зияла темнота, И Медведь — огромный, в потрёпанной дублёнке, с бесформенной маской. Его рука была перемотана окровавленными бинтами. Они обступили меня полукругом, не приближаясь, просто смотря. Потом Волк, не шевеля губами, заговорил. Голос был внутри моей головы, скрипучий и многослойный, как шорох множества крыльев и лап по сухой листве. «Смотр-р-р-ри, зайчик. Смотри, что бывает с теми, кто пытается убежать из леса». Сова кивнула своей уродливой головой, и голос её был тонким, пронзительным шипением: «Мы — твои у-у сны теперь. Мы — твои кошмары. Мы будем приходить каждую ночь. Показывать тебе это. Снова и снова. Твою сестрёнку-у в розовом. Твоих родителей на диване. Твою девочку на дереве. Пока ты не забудешь, кто ты». Медведь шагнул вперёд. Он наклонился, и пустые дыры маски оказались в сантиметрах от моего лица. Оттуда пахло гнилой землёй и свежей кровью. Его голос был самым ужасным — низким, булькающим, полным нечеловеческого терпения. «Ты — Зайчик. Ты был выбран. Твоё предназначение — приносить угощение. Не морковку… а Плоть и Кровь. Того, кого укажем. Исполнишь — они будут жить». Он кивнул на бездыханные тела. «Откажешься... это станет явью. И начнём мы... может, с той, что сейчас так сладко спит у тебя под боком? Только в реальности её кишки будут тёплыми...» Последний голос доносился откуда-то из-за дерева… он был похож на голос той самой Лисы… — а если ты думаешь что это только лишь сон… я встречу тебя и доходчиво объясню все… Они начали медленно растворяться в темноте, но их голоса, сплетаясь, продолжали звучать у меня в черепе: «Спи, зайчик. Спи и помни. Мы ждём твоего решения...» Я проснулся с судорожным вздохом, как будто вынырнул из ледяной воды. Сердце колотилось, как бешеное, тело было покрыто липким, холодным потом. Рука инстинктивно потянулась рядом — и наткнулась на тёплое, дышащее тело. Катя. Она была здесь. Живая. Её спина ровно поднималась и опускалась в ритме сна. Я прижался лбом к её плечу, сжимая глаза, пытаясь вытереть ужасные образы. Но они впились в память, как те самые железные когти. Сестрёнка в розовом. Родители. Катя на дереве... Их слова висели в воздухе, ясные и чёткие как клятва. «Мы — твои сны теперь». Я лежал, не в силах сомкнуть глаз, прислушиваясь к её дыханию и к тишине дома. И понимал, что кошмар только начался. И на этот раз он пришёл не на чердак, а прямо ко мне в голову. И в следующий раз, когда я засну, Они будут ждать. Лёгкое движение рядом, тёплое дыхание на шее, и я почувствовал, как она просыпается. Её тело сначала обмякло, потом напряглось, вспомнив, где она и с кем. Потом она осторожно повернулась. — Антон? — её голос был хриплым от сна, но мгновенно насторожившимся. — Ты... ты дрожишь. Я не мог перестать. Зуб на зуб не попадал. Я видел их, даже с открытыми глазами. Эти пустые глазницы маски Медведя в сантиметрах от лица. Её рука легла мне на лоб. — Ты весь в холодном поту. Тебе плохо? Может, рана? — Она попыталась приподняться, чтобы осмотреть бинты, но я инстинктивно удержал её, прижал к себе, как к единственному якорю в этом плывущем мире. — Всё в порядке, — выдавил я, но голос звучал чужим и разбитым. — Просто... сон. Она прислушалась к моему сердцебиению, которое всё ещё колотилось как у загнанного зверя. — Нехороший сон, — тихо констатировала она, не спрашивая. Её пальцы осторожно водили по моей спине, успокаивающе, как будто гладили испуганного ребёнка. — Это из-за вчерашнего. Это нормально. Ты в безопасности. Я здесь. Её слова, её тепло, её запах — всё это было противоядием. Дрожь понемногу стала утихать. Я просто лежал, прижавшись лицом к её шее, вдыхая её запах, пытаясь вытереть им из памяти запах гнили и крови. — Что тебе снилось? — спросила она через несколько минут тишины, уже спокойнее. Это был прямой вопрос. Простой. И я не смог на него ответить. Как я мог рассказать ей о мёртвой Оле? О её собственном теле на дереве? Об их словах? — Ерунда, — пробормотал я, отстраняясь и садясь на кровати, чтобы скрыть лицо. — Какая-то... неразбериха. Не важно. Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Видела, что я вру. Видела, что что-то меня сломало. Но не стала давить. Она просто вздохнула и потянулась, переводя взгляд на окно, где светало. — Надо успеть сделать хоть что-то до прихода мамы, — сказала она уже другим, бытовым тоном. — И тебя накормить. Ты весь измотанный. Мы встали, и день начался с тихих, почти ритуальных действий, призванных вернуть нормальность. Она помогла мне переодеть бинты — рана ныла, но была чистой. Потом мы пошли на кухню. Катя, к моему счастью, была хорошей хозяйкой. Она быстро нажарила яичницу с колбасой, нарезала хлеб, поставила чайник. Мы ели молча, но это молчание было другим, не таким тяжёлым, как раньше. Оно было уставшим, но мирным. Она украдкой поглядывала на меня, а я ловил её взгляд и отводил глаза, чувствуя, как по лицу разливается жар от воспоминания о том поцелуе. О её полуоткрытой рубашке. О её губах. Белье… Потом началась уборка. Нужно было скрыть следы кошмара. Я, хромая, помогал ей убрать грязь с пола в прихожей, подмести осколки пыли, упавшие с чердака. Мы подняли и поставили на место сдвинутый комод. Каждая совместная минута, каждое молчаливое взаимодействие — передать тряпку, поддержать стул — казалось, сближало нас больше, чем любые слова. И вот, когда в доме уже почти пахло чистотой и свежезаваренным чаем, а за окном окончательно рассвело, и я готовился уходить, практически одетый не считая куртки и ботинок. На улице послышался непонятный звук. Катя встрепенулась. — Мама. Мы переглянулись. В её взгляде было «всё в порядке». В моём, наверное, «спасибо». Лилия Павловна вошла усталая, но с облегчением снова увидев дочь целой и невредимой. Её острый взгляд классной руководительницы сразу же переметнулся на меня. В нем читалось «ты хера тут забыл?» но видимо вспомнив что я сделал для Кати она спросила: — Петров? Что случилось с ногой? — снимая пальто проговорила женщина. — Споткнулся, упал в овраге вчера, когда гуляли, — быстро, ровным голосом сказала Катя, опережая меня. — Я его перевязала. Он меня провожал, вот и остался на ночь, прости что не предупредила. Лилии Павловна что-то заподозрила, но усталость и еще не прошедшая радость от возвращения дочери из «гаража» взяли верх. Она лишь кивнула и велела мне быть осторожнее. После чего ретировалась на кухню. Я попрощался. Катя проводила меня до двери. Мы стояли в прихожей, и между нами снова повисло то неловкое, сладкое напряжение. — Позвони, как дойдёшь, — тихо сказала она, не глядя мне в глаза. — Обязательно. На прощание я не решился её поцеловать. Просто сжал её руку, и она ответила лёгким пожатием. Но совсем без романтики после произошедшего был сложно… поэтому я склонил голову и поцеловал ее руку. *не был ли этот жест неуместным…?* Я вышел в хмурое, промозглое утро. Воздух был свежим и холодным, он отрезвлял. С каждым шагом от её дома боль в ноге напоминала о себе острее, а в голове начинали крутиться тяжёлые мысли. Звери. Они были не просто людьми. Они были чем-то другим. Они знали о многом…о чем не может знать незнакомый человек… Они лезли в головы, в сны. Они говорили о «предназначении». О «зайчике». Что это всё значит? И что им от меня нужно? Они сказали... «принести угощение». Плоть. Чью? И что будет, если я откажусь? Приснятся ли мне снова Оля, родители... Катя? Мысли были такими мрачными, что я не сразу заметил фигуру, вынырнувшую из-за угла ближайшего дома. Это была Лера. Которая ночевала у Бяши. Она выглядела ужасно: лицо бледное, под глазами синяки, волосы растрёпаны. Увидев меня, она метнулась ко мне. — Антон! Слава Богу! — она схватила меня за рукав, её пальцы дрожали. — Ты... ты в порядке? А Катя? Бяша сказал... что у вас была какая-то... хрень? Она говорила быстро, путано, её глаза бегали по сторонам, будто она ожидала нападения из любой тени. В ее словах были несостыковки, она сидела рядом, по-любому слышала разговор вчера… — Всё... всё более-менее, — неуверенно ответил я. — Катя в порядке. Я... поранился немного. — Покажи! — она тут же потянулась к моей ноге, видимо заметила что я хромаю, но я отстранился. — Не надо. Заживёт. А что с тобой? Ты вся на нервах. Она закусила губу, потом втянула голову в плечи и приблизилась, понизив голос до пугающего шёпота: — Они были... в масках, да? Звериных. Я кивнул насторожившись. Лера зажмурилась. — Я так и думала... Бяша не всё рассказал. Он боится. И я боюсь... — она открыла глаза, и в них был не просто страх, а какое-то, ужасающее знание. — Это... напоминает легенду… как будто это уже было. Не здесь. Моя бабка, она из-под Вельска... она рассказывала... когда хозяин леса на деревню злится, когда духи тайги голодны... они приходят. Не как звери. Как люди в масках. Выбирают «зайчика»... — она посмотрела прямо на меня, и её взгляд стал пронзительным. — И зайчик должен... должен привести им жертву. Или... Она не договорила. Потом зашептала уже совсем себе под нос, отводя взгляд, как будто боялась, что её услышат — или будет жопа… Я стоял, ошеломлённый её словами, а Лера, казалось, уже сожалела, что столько наговорила. Она нервно поправила прядь волос, её глаза бегали по сторонам. «...или будет жопа, — прошептала она, ещё тише, боясь, что её услышат даже деревья. — Между зверьми и зайчиком... связь. Они им управляют. Он их кормит. Или они его едят. Понимаешь? Цикл.» Она выдохнула, и взгляд её стал отстранённым, будто она смотрела не на меня, а сквозь время. «Скоро ты всё узнаешь. Сам. И как только... как только это случится, дай мне знать. Ладно? Потому что если я тебе всё расскажу сейчас... ты не поверишь. Ты подумаешь, что я спятила.» Между нами повисла тяжёлая, неловкая пауза. Тяжелее, чем всё, что было до этого. Потом она, вдруг покраснев, пробормотала: — А вы с Катей... вчера... я имею в виду... — Ничего не было, — резко, почти грубо отрезал я, чувствуя, как по щекам разливается жар. — Она мне рану перевязала. И всё. Мы уснули. Лера кивнула, но в её взгляде читалось недоверие и что-то ещё — не ревность, —Ладно. Неважно. Просто... будь осторожен, Антон. И... позвони. Когда вспомнишь.

Она развернулась и быстро зашагала прочь, оставив меня одного с кашей в голове из слов «цикл», «зайчик» и этого леденящего душу ощущения, что я стою на краю пропасти, в которую уже падал. Я кое-как добрел до дома. В прихожей пахло привычной затхлостью и покоем, который теперь казался притворством. Всё внутри было вывернуто наизнанку. Я зашёл в свою комнату, намереваясь рухнуть на кровать и просто отключиться. И замер. За окном, в сером, безрадостном свете дня, прямо на краю нашего двора, у самой чёрной линии леса, стояла она. Лиса. Та самая. В том же длинном пальто, с той же маской на лице. Она стояла совершенно неподвижно, наблюдая за моим окном. Ждала. Холодный ужас, знакомый и новый одновременно, схватил меня за горло. Сон? Нет. Боль в бедре пульсировала, слишком реальная. Бешеный адреналин выжег остатки осторожности. Я рванулся к двери, на ходу выхватив из кухонного блока первый попавшийся под руку длинный нож. Мыслей не было. Была только ярость и отчаянное желание все узнать. Я выбежал на улицу и помчался через двор, хромая, но не чувствуя ничего, кроме жгучего желания добраться до неё. Лиса не двинулась с места. И когда я был уже в десяти шагах, занося руку с ножом, внутри что-то щёлкнуло. Не звук. Ощущение. Как будто лопнула туго натянутая струна в самой середине моего тела. За ней хлынула волна боли — не физической, а тотальной, прожигающей. Боль от бесконечного повторения одного и того же. Боль от осознания ловушки. Я согнулся пополам, нож выпал из онемевших пальцев, и я рухнул на холодную, влажную землю, скрючившись калачиком. Я не мог дышать. Я мог только лежать и слушать голос, который звучал теперь не снаружи, а из самой глубины моего черепа. «Убедился, что это не сон, зайчик? — голос Лисы был спокоен и ласков, как у врача перед болезненной процедурой. «Это — реальность. Единственная, что у тебя есть. Вернее, была. До сегодня.» Я попытался закричать, но смог только хрипеть. «Ты стал зайчиком не вчера. Не сегодня…. — Голос стал назидательным. «Ты носишь эту роль с самого первого цикла. А их было... о, множество. Ты умирал, Антон. Много раз. Иногда от наших когтей. Иногда от страха. Иногда... потому что не мог вынести вида того, что мы делали с другими. И каждый раз, когда твоё сердце останавливалось... время щёлкало. Как затвор фотоаппарата. И проявлялся новый кадр. Ты в своей кровати. Игра начинается с чистого листа. С нового учебного понедельника… Ты ничего не помнишь. Но лес помнит. И мы помним.» В моей голове, против моей воли, вспыхнули образы. Не воспоминания. Отпечатки. Я лежу лицом в грязи у старого гаража, в одежде, в холодной влажной от крови ткани… Другое видение… где я прижат спиной к шершавой коре сосны, и из горла торчит зазубренный обломок палки. Еще один отголосок прошлого где я в ледяной воде ручья, а моя кровь клубится в ней как дым… Кадры мелькали, один за другим. Пятнадцать. Двадцать. Больше. Везде — я. Все эти «я» — мёртвые. В глазах каждого из этих «меня» — один и тот же немой вопрос и ужас. «Видишь? — голос Лисы звучал почти сочувственно. «Ты умирал. Снова и снова. А мы... мы ждали. Надеялись, что в следующем цикле ты будешь умнее. Поймёшь, что сопротивление бессмысленно. Исполнишь свою роль — приведёшь Жертву Хозяину Леса. И цикл, наконец, прервётся и ты станешь нашим зайчиком…» И тогда Лиса присвистнула. Коротко, пронзительно. В ответ из чащи, оттуда, где царил вечный полумрак, полилась музыка. Нежная, завораживающая, древняя мелодия флейты. Она не звучала ушами — она вибрировала в костях, вбивая в сознание, усугубляя ту нефизическую боль, от которой я корчился. Лиса подошла вплотную. Она пнула меня в бок, перевернув на спину. Я лежал, беспомощный, глядя в бездну её маски. Она достала из складок пальто что-то тёмное, сырое, дурно пахнущее медью и землёй. Кусок плоти. Она грубо, почти с ненавистью, засунула его мне в рот, затыкая любой звук. «Вспомни, — её мысленный голос загрохотал, заполнив всё. «Вспомни о связи! Вспомни о Нём! О Том, кто ждёт в самой сердцевине леса! Том, для кого этот бесконечный цикл — всего лишь ритуал!» И в этот миг... память не открылась. Она обрушилась. Не картинками, а Знанием и Глубинным, костным пониманием. Дежавю, которое я списывал на усталость. Чувство, что я уже проживал этот день, этот разговор… Беспричинный ужас, накатывавший при виде определённых узоров коры на старых соснах. И Лера... её глаза. В них был не просто рассказ бабушки, не просто спасение Кати… В них была память. Память других циклов. Память о том, как я умирал. И, возможно, память о том, как она помогала… как она наносила удары по зверям со мной… когда-то… в каком то цикле, где Катя… умерла… потом в другом где она лежала без сознания, а Лера помогала мне встать на ноги и донести Катю до дома… Где она впервые поцеловала Бяшу на прогулке… я все помнил… помнил Полину и Рому… которые в каких то циклах были вместе, а в каких то расставались из-за глупых ссор… От мыслей прерывал голос этой гребанной лисы… «И пойми, наконец, — мысленный шёпот Лисы стал ледяным и полным презрения. «Ты не сможешь её защитить. Катю. Со своей ЕБАННОЙ Лерой рядом. Уж тем более бесполезным Ромой… и еще шлюшкой Полиной… Лера это — гвоздь в колесе твоего цикла. Она — напоминание. Или... инструмент. Она всегда была частью игры. Частью того, что возвращает тебя к нам. К нашей милости. Выбор прост. Принесёшь нам то, что мы просим? Или мы начнём рвать твой новый, такой трогательный мирок на куски. Начнём, я думаю, с её длинных, красивых волос. Прямо на твоих глазах… а потом разорвем ее привлекательную грудь достав из под нее сердце и СОЖРЕМ НА ТВОИХ БЕСПОМОЩНЫХ ГЛАЗАХ». Лиса выпрямилась. Мелодия флейты оборвалась на высокой ноте. Давящая боль внутри исчезла, оставив после себя пустоту и леденящее знание. Я лежал, выплюнув отвратительный кусок. Давясь слюной и горечью смотрел, как фигура в маске лисы медленно отступает к лесу, становясь его частью. Я вспомнил. Не события. А сам факт. Факт бесконечного падения в одну и ту же яму. Факт того, что каждый раз, когда я думал, что борюсь за что-то новое, я просто проживал одно и то же, но с разными ловушками и проказами ебучих зверей… И Лера знала. Всё это время знала. Кто же она на самом деле? Наблюдатель? Союзник? или скрытый враг из-за которого все это не может закончится… Боль была невыносимой. Она не приходила извне, а рвалась изнутри, как будто череп пытались расколоть тупым клином накопленных за множество циклов… Я лежал на холодной земле, давясь землёй и кровью, и в мой мозг вбивали воспоминания. Не картинки, а ощущения. Боль от старых ран, холод умирающего тела, отчаяние от бессилия, вкус чужой и своей крови во рту. Десятки. Сотни. Они накатывали волнами, и каждая новая была ярче предыдущей, потому что была моей смертью. Я хрипел, впиваясь пальцами в мерзлую почву, пытаясь удержаться в настоящем, но настоящее было лишь тонкой плёнкой на поверхности этого кошмара. Когда волна на время отступила, оставив после себя пульсирующую, оглушительную пустоту, я понял одно: я не справлюсь в одиночку. И единственный человек, кто знал правду, была Лера. Она помнила. Она помнила, когда я забывал. Я дополз до дома. Каждый шаг отдавался в висках новым приступом тошноты. Телефон в прихожей казался единственной связью с реальностью, которая ещё могла иметь смысл. Пальцы плохо слушались, набирая номер Бяши. — Бяш... — мой голос был хриплым, чужим. — Дай... дай номер Леры. Срочно. — Тош? Ты в порядке? Ты как... — НОМЕР, ИГОРЬ! — выкрикнул я, и в трубке воцарилась тишина, а потом он быстро продиктовал цифры. Я набрал. Один гудок. Два. Пять. — Алло? — её голос был настороженным, будто она ждала этого звонка. — Лера... — я сглотнул ком в горле. — Всё... всё в голове. Всё всплыло. С другой стороны повисла тяжёлая пауза. — Где ты? — Дома БЛЯДЬ… где еще… Голова... рвётся на части. Ты... ты знала. Всегда знала. Почему? — голос мой сорвался на шёпот, полный боли и обвинения. — Почему ты всё помнишь, а я как пустой, пока они не сунут мне это дерьмо в глотку? Почему?! И пока я не услышу эту блядскую дудку… Я слышал, как она тяжело дышит в трубку. — Потому что ты — Зайчик, — сказала она тихо, и в её голосе не было ни злорадства, ни страха. Была усталость. Бесконечная усталость. — Это часть твоего проклятия. Ты — активная сторона ритуала. Ты должен прийти к жертвоприношению «чистым», без памяти о прошлых неудачах которых не должно быть вообще… Иначе... ты бы сошёл с ума ещё в первом цикле. Или нашёл бы способ сломать игру. Они стирают тебя. Каждый раз. А я... — она сделала паузу. — Я наблюдатель. Или ещё одно наказание для тебя. Не знаю точно. Моя роль — помнить. Чтобы ты, в самый последний момент, мог кому-то поверить. Или не поверить. Это тоже часть выбора. — Выбора? — я закашлялся. — Какой выбор? Умереть или... принести кого-то в жертву? — Не «кого-то», — её голос стал твёрже. — Конкретного человека. Того, кого укажут. Того, кто связан с тобой в этом цикле. В прошлые разы это были другие. Иногда даже я, — она произнесла это совершенно безэмоционально. — В этот раз... я не знаю… скорее всего Слова повисли в воздухе, ледяные и окончательные. Я закрыл глаза, но под веками сразу же всплыл образ: Катя на дереве, обмотанная собственными кишками. — Нет. — Это не «нет», Антон. Это условие. Условие выхода из цикла. Ты приносишь жертву Хозяину Леса — цикл прерывается. Жертва умирает, но остальные живут. И ты живёшь дальше… — А если я откажусь? — Тогда ты умрёшь. Как всегда. И время щёлкнет назад. И всё начнётся сначала. Катя будет жива, будет ненавидеть тебя, потом... потом всё пойдёт по старой колее. Пока в каком-то следующем цикле ты не сломаешься и не сделаешь это. Или пока лес не устанет ждать Я молчал, прижимая трубку к уху, чувствуя, как реальность окончательно ускользает. — Почему ты мне раньше не сказала? — наконец выдавил я. — А ты бы поверил? До того как они сами тебе всё не показали? До того как боль не стала настолько реальной? Ты бы назвал меня сумасшедшей и отгородился бы ещё сильнее. Так было много раз. Она была права. Я бы не поверил. — Что теперь? — спросил я, и в моём голосе звучала полная потерянность. — Теперь ты знаешь. И у тебя есть время. Чтобы решить. Чтобы поговорить с Катей... или нет. Чтобы попытаться найти другой выход... или смириться. Если скажешь мне помочь, я помогу… Она положила трубку. Я сидел в темноте прихожей, слушая гудки. Голова уже не болела так неистово. Её заполнило другое — тихий, всепоглощающий ужас от осознания своей роли в этой бесконечной, жестокой пьесе. Я был не героем. Я был палачом. И Лера... Лера была суфлёром, обречённым шептать мне один и тот же текст, пока я, наконец, не произнесу его вслух. Как только боль отпустила меня, я встал и пошел в комнату… Я лег на кровать думая то о Кате и ее красоте, то о зверях что вот-вот ворвутся в мой дом… Я лежал на кровати, в глазах плясали тени от заходящего солнца и вспышки кошмарных видений. Сознание висело на тонкой нити между забытьём и ужасом. И вдруг — не просто стук. Настоящий грохот в дверь, будто по ней били сразу несколько кулаков. Я вскочил, сердце вжалось в рёбра. Они? Уже? Я схватил топор и, прихрамывая, спустился вниз. Приоткрыл дверь на цепочку, готовый к худшему. И увидел их. Всю нашу банду, стоящую на крыльце в полном составе. Но это была не та компания которая просто гуляла после школы. Рома, мой верзила, стоял, опираясь на кочергу, его лицо было серым, глаза красными и невероятно взрослыми. Рядом с ним, вцепившись ему в рукав, стояла Полина — любимая его девушка и, наверное, самая жизнерадостная из нас всех от нее всегда веяло музыкой скрипки. Но Сейчас на её лице не осталось и следа от обычной улыбки и ни ноты создаваемой смычком по струнам скрипки… Она смотрела прямо на меня, и в её взгляде читалась та же глубокая, выстраданная память, что и у меня. Она что-то сжимала в другой руке — старый, заржавленный гаечный ключ. Бяша стоял чуть поодаль, его обычно насмешливый взгляд был пустым и остекленевшим. Он смотрел куда-то внутрь себя, а пальцы непроизвольно сжимали и разжимались, будто в них всё ещё был тот самый кусок гнилого мяса. И Катя. Она была рядом с Лерой. Обе выглядели так, будто их вывернули наизнанку. Катя держалась за дверной проем, её пальцы были белыми от напряжения. На её шее, чуть выше ворота толстовки, я увидел тонкую, свежую царапину. И все они, до единого, пахли. Пахли той самой сладковатой гнилью, землёй и страхом. И у всех в уголках губ, на подбородках, были тёмные, засохшие подтёки. — Они пришли... ко всем, — хрипло сказал Рома, первым нарушив ледяное молчание. Его голос был сломанным. — Волк... он засунул мне в рот... эту дрянь. И я... я всё увидел. Как ты умирал. Раз за разом. И как я... блядь… — он не договорил, но по его лицу было всё ясно он достал сигарету из пачки и закурил несмотря на недовольный взгляд Полины. — Сова пришла ко мне и Полине, — прошептал Бурят, не отрывая взгляда от земли. — В дом влезла, пока мы спали. Очнулись уже с этим... вкусом во рту. И с музыкой в голове. Эта... флейта… очнулись уже с воспоминаниями — Да, я тоже слышала её отголоски, сквозь шум в ушах, завораживающую и ужасную мелодию из леса. — проговорила голубоглазая, темноволосая девушка. Немного покашливая от табачного дыма. — Медведь был у меня на чердаке снова, как только мама вышла в магазин… он пришел — тихо сказала Катя. Её голос дрожал, но она заставила себя говорить. — Он не трогал меня за исключением этого — девушка показала на шею — и за исключением этой гадости. Просто... заставил смотреть. На тебя. На все твои смерти… Я смотрел на них, и ужас медленно сменялся другим чувством — яростью. Они тронули всех. Они дали всем вспомнить. Зачем? И тут заговорила Лера. Она стояла чуть в стороне, её лицо было самым бледным, но и самым сосредоточенным. — Такого раньше никогда не было, — сказала она чётко, её слова падали в тишину как камни. — Ни в одном из циклов, что я помню. Они никогда не открывали память всем сразу. Только тебе, Зайчику. Значит, сейчас что-то изменилось. Значит, их Хозяин торопится. Или боится. Боится нас. Она обвела взглядом нашу маленькую толпу — испуганную, травмированную, но собравшуюся здесь, вместе. — Они думали, что, показав нам весь этот ужас, они сломят нас. Заставят разбежаться, подчиниться. Они не учли одного. — Лера сделала шаг вперёд, и в её глазах вспыхнул холодный, почти злобный огонёк. — Теперь мы все помним. Теперь мы знаем правила их проклятой игры. И у нас есть то, чего у них нет. Нас — много. И у нас есть ум. Мы не просто стадо для забоя. Мы знаем их тактику. Знаем, как они приходят. Знаем, что они хотят. И мы можем придумать, как дать им отпор. Вместе. Её слова, произнесённые с такой ледяной уверенностью, казалось, разрядили воздух. Рома выпрямил спину. Бяша поднял взгляд, и в нём мелькнула знакомая, едкая искорка. Полина сжала свой гаечный ключ так, что костяшки побелели. Катя перевела взгляд с меня на Леру, и в её зелёных глазах медленно разгоралось понимание и та же решимость. Я отстегнул цепочку и распахнул дверь. — Заходите, — сказал я, и на этот раз в голосе не было хрипоты отчаяния. Была усталость, боль, но и странная, новая твёрдость. — Похоже, у нас теперь общая проблема. И общие воспоминания. Давайте обсудим, как нам устроить этим тварям их последний цикл Они вошли в дом. Не как жертвы. Как союзники. Как армия, которой только что вручили карту вражеской территории… — если не мы их то они нас… Все начали заходить внутрь за исключением Кати… она кинулась на меня заключая в объятия… почти каждый цикл мы целовались… но никогда не доходило до занятия любовью… может самое время… все таки я… люблю ее… Катя уткнулась в мое плечо пока я крепко ее обнимал… она не надолго подняла голову, я вытер слезы с ее глаз, и положив руку ей на лицо, нежно ее поцеловал, как будто боялся сломать ее. Вкус клубники растекался по рецепторам несмотря на медный, горький привкус… все равно эта клубника перебивала любое зло… Когда я приоткрыл глаза понял… все уставились на нас… Я шепнул Кате…

— попозже поговорим, тет-а-тет. Нужно сказать тебе кое что важное…