(Demon Slayer) Akaza — Before it's too late

— Это ты? Почему ты приходишь только ночью? Котоко улыбнулась, увидев Аказу. Высунувшись из окна, она смотрела так искренне, что Аказа с трудом выдерживал этот взгляд. Он часто приходил к ее дому поболтать, стоя под окном, пока ее отец спал. Она даже вежливо приглашала его внутрь, но он не решался войти. В темноте, стоя возле куста, у него еще был шанс, что она не поймет, кто он такой, но как она отреагирует, если увидит его вблизи? — Ну да, я. Хотя, наверное, к тебе часто приходят, только чтобы увидеть тебя через окно. — Прозвучало грубее, чем он хотел, поэтому он улыбнулся — попытался. Его улыбка была похожа на оскал, и он боялся того дня, когда Котоко спросит, почему у него такие острые клыки. Но она улыбнулась в ответ. — А я ждала тебя. Наконец-то ты пришел. — Правда? — Заметно оживившись, он не смог удержаться от улыбки — теперь искренней. — Ты не замерз? Почему ты опять без куртки? — Она обеспокоенно взглянула на него, а потом, не дождавшись ответа, исчезла в окне и вернулась с пледом. Аказа поймал плед с поразительной для человека ловкостью, но Котоко никогда ничего не замечала. Наверное, ей и в голову не могло прийти, что он — демон. Хотя здесь было не очень высоко — для него. — Днем было жарко, вот я и… — Он завернулся в плед, хотя ему не было холодно. Этот плед был такой уютный, что он хотел забрать его домой — точнее, туда, где он жил. Забрать частичку Котоко с собой. Он не выходил днем, но хорошо приспособился ко лжи. Раньше он вообще таким не занимался — не любил ни притворяться, ни общаться с людьми. Но пройти мимо Котоко он не смог, так же, как и она не смогла пройти мимо него. Наверное, она даже не слышала о существовании демонов, раз поздно ночью не побоялась подойти к нему на улице, увидев кровь. — Вы ранены! — испугалась она, хотя это была не его кровь. Это была не его кровь, но она об этом не знала. — Чем вам помочь? — И она действительно была готова помочь; его поразила ее самоотверженность. Но он просто оттолкнул ее и сбежал, потому что вот-вот должно было подняться солнце. Весь следующий день он вспоминал об этом случае, испытывая что-то вроде сожаления в том, что он даже не поблагодарил ее за участие. Какая разница? Она же человек. Он спорил сам с собой, пока искал ее в этом огромном городе. — Как вы нашли меня? — Она улыбнулась, увидев Аказу через окно. По запаху. Но он не мог так ответить, а придумать что-то подходящее людям он не догадался. — А я увидел вас… — он на секунду запнулся, — у лавки, — заключил он, решив, что, наверное, все люди ходят за продуктами в лавку, даже не уточнив, что именно за лавка. Чтобы она не успела больше ничего спросить, он поспешно добавил: — Простите, что я вчера оттолкнул вас, хотя вы были так добры. — Аказа не помнил, когда в последний раз извинялся и разговаривал с кем-то так уважительно. Наверное, вообще никогда. — Вы же в порядке? — И снова посмотрела с этим своим беспокойством, из-за которого Аказа пожалел, что пришел. Почему она так смотрела? — Я просто упал, — ответил он первое, что пришло в голову. И вот он почти каждый вечер приходит к ее дому узнать, как у нее дела, сам не понимая, зачем это делает. Просто разговаривать ни о чем, просто интересоваться кем-то другим — такого у Аказы не было уже давно. Сначала он с трудом подбирал слова, подходящие ситуации, но потом постепенно привык. Привык настолько, что мог ляпнуть что-то, не подумав, что он вообще не мог знать об этом, ведь это случилось двести лет назад. Но вряд ли Котоко придет в голову, что он старше, чем кажется, правда? Он так к ней привык, что забыл, кем является. Они могли проговорить до трех утра, хотя Котоко так сильно хотела спать, что он порывался уйти. Но она просила задержаться еще на пару минут, а однажды вообще взяла его за руку, этой своей мягкой, теплой (человеческой) рукой. Аказа так оцепенел, что она смутилась и убрала руку, извинившись. Он даже не смог набраться смелости и сказать, что дело было не в этом. Никто не касался его с такой добротой уже давно, и позволить это было трудно. Но определенно — это не было неприятно. У нее был дом на окраине, и, насколько Аказа смог выяснить, сюда никогда не забредали демоны. Но неужели в этой глуши о них даже не слышали? Ее отец раньше был кузнецом. Вполне возможно, что он ковал клинки для охотников. Кому еще могли понадобиться клинки? Котоко всегда была такой искренней, что Аказа не мог заподозрить ее в притворстве. Она точно даже не подозревает, кто он. Ему не хотелось, чтобы их беседы закончились, хотя он знал, что вечно так продолжаться не может. Даже если она не возненавидит его, когда узнает правду, она — просто смертная. Он часто думал о ее смерти. Оглядев его с ног до головы, Котоко добавила изумленно: — Да ты еще и босиком! — А я просто так торопился увидеть тебя, что по пути потерял обувь. — Он усмехнулся, довольный, что смог придумать такое, а она улыбнулась. Когда она, наконец, спросит, почему у него такой странный цвет кожи? Почему у него такие странные ногти и глаза? Но она всегда ему улыбалась, видимо, думая, что он просто забавный чудак. — Ты милый, — сказала она, а ему захотелось рассмеяться. Он? Кто угодно, только не он. — Но я сейчас вынесу тебе тапочки. Ты можешь пораниться, если будешь ходить так по улице. — А от ее постоянной заботы (в которой не было необходимости) у него что-то щемило в груди. Сердце? Иногда Аказа хорошо притворялся человеком. Он раздобыл себе приличную одежду и обувь и даже придумал, что он якобы работает в полях, и поэтому не может прийти днем. Котоко восхитилась им (и ему стало стыдно), ведь сейчас уже никто не хочет работать в полях. Он рассказал, какую любит еду (любил раньше) и чай — он не такой противный. Хотя из рук Котоко ничего не может быть противным. Каждую минуту с ней ему все меньше хотелось притворяться. Вот и сейчас она вынесла тапочки и осторожно протянула чашку чая, чтобы Аказа согрелся. Он обхватил чашку обеими руками, хотя ему уже становилось жарко. Это тепло шло от Котоко, и ему хотелось хотя бы немного насладиться им. — Может, ты все же зайдешь внутрь? А то у меня чувство, что я подкармливаю бродячего щенка, а не разговариваю с другом. — Котоко подперла подбородок руками, наблюдая за ним сверху, а он на миг растерялся. Они друзья? — Нет, я не хочу побеспокоить твоего отца, — нахмурился он. — Он крепко спит и не услышит. И мы можем посидеть по дворе. — Это лишнее, Котоко. И вообще я уже скоро пойду, — насупился он. — Тогда я сейчас сама выйду, — заявила она. Аказа занервничал, хотя он ожидал такого исхода. Это логично и вполне в духе людей, когда с кем-то сближаешься. Он не может вечно прятаться в тени, разговаривать с ней из-за угла, прячась в кустах. Но он может просто сбежать. Пока не стало хуже. — Ты не успеешь. Когда ты выйдешь, меня тут уже не будет, — упрямо ответил Аказа. — Вот как? Она усмехнулась над его словами, а потом ловко перекинула ноги через подоконник и спрыгнула вниз, встав прямо перед ним. Несмотря на то, что окно первого этажа было не слишком высоко, Аказа наивно полагал, что Котоко воспользуется дверью. Он застыл, одной рукой сжимая плед, а другой — чашку. Она была так близко, что он даже чувствовал запах ее крови. А еще ему казалось, что он слышал стук ее сердца — или это было его сердце. Они еще никогда не стояли так близко, хотя ему все это только казалось — на самом деле она стояла на вежливом расстоянии. — Может, пройдемся? — непринужденно сказала она. — Уже поздно, — ответил он грубее, чем хотел, и сделал шаг назад. Невольно представил, что будет, если остальные увидят ее с ним. Он и так сильно рисковал, приходя сюда так часто. Рисковал ей. — Давай тогда присядем. Не будем же стоять, — улыбнулась она и направилась к веранде. Аказа неуверенно последовал за ней и сел рядом, но так далеко, что между ними мог бы поместиться кто-нибудь еще. Чувствуя себя совсем уж неуютно (словно голый), он плотнее закутался в плед. Котоко смотрела на его отметины с любопытством, но ничего не говорила. Аказа не хотел больше притворяться, но при этом надеялся, что она никогда не узнает правду. — Слушай, Котоко. — Аказа нарушил неловкую тишину, хотя раньше молчать было комфортно. — Я должен сказать тебе кое-что, пока еще не слишком поздно. — Его голос звучал нервно и неловко. — Ты стала мне очень дорога, — тихо закончил он. — Ты мне тоже, — улыбнулась она, но потом взглянула на него с тревогой. — А почему ты внезапно говоришь это? — Просто возможно… Возможно, что я смогу рассказать тебе, кто я, и ты возненавидишь меня. Или ты как-нибудь узнаешь об этом от других, догадаешься сама и возненавидишь меня еще больше. Или, что еще хуже, будешь бояться. Будешь думать, что, приходя сюда, я хотел убить тебя, а не провести с тобой время. Но всего этого Аказа сказать не мог. — Возможно, что я не вернусь сюда больше. — Он сказал очередную неправду. — Я… Мы едем на плантацию в другую префектуру. Возможно, я останусь там. Ничего не ответив, она грустно рассматривала его лицо, ждала, что он скажет что-нибудь еще. Например, что он все же вернется когда-нибудь. Или, может, позовет ее с собой? Но Аказа больше ничего не сказал, только мрачно смотрел перед собой. — Вот как… — пробормотала Котоко и тоже отвернулась, чтобы он не заметил, как у нее заслезились глаза. Но он заметил. — Что ж… Хорошей дороги, — рассеянно добавила она. — Я буду скучать по нашим беседам. А может, ты сможешь понять меня? Ведь ты такая добрая. Может, ты не подумаешь, что я отвратительный, омерзительный монстр? Может, ты поймешь, что у меня не было другого выбора? Может, ты мне поверишь? — Я тоже, — просто сказал он. — Может, однажды мы еще встретимся. — Она нашла в себе силы улыбнуться и снова повернуться к нему. — Я буду надеяться на это. — Я тоже, — опять сухо ответил он, чтобы не сказать все то, о чем он думал на самом деле. Чтобы не передумать и не сказать, что все это он только что выдумал, потому что трус. Заметив ее грустное лицо, он добавил: — Я очень хотел бы остаться. Но не могу. — Я понимаю. — Она села ближе и вдруг положила голову ему на плечо. Застыв, Аказа не мог решиться сделать хоть что-нибудь. Обнять ее. Или, может, дотронуться до волос. — Мне почему-то кажется, что у тебя там все будет хорошо. Поэтому не переживай обо мне, ладно? Аказа с горечью улыбнулся над ее словами, но она не видела. Он не представлял, чтобы в его бессмысленно долгой жизни что-то было хорошо. Наконец, набравшись смелости, он притянул ее к себе за плечи, накрыв пледом. С ней было тепло и уютно, и он бы хотел, чтобы солнце никогда не вставало. Он сказал: — Мне не будет хорошо там, где нет тебя.