(Demon Slayer) Douma — Broken pieces

— Почему у тебя такие острые клыки? — Чтобы напугать тебя, — усмехнулся Доума и приблизился к ее лицу, открыв рот, словно собрался укусить. Зажав ему рот ладонью, Окими отстранилась и угрюмо посмотрела на него. — А почему у тебя такие красивые глаза? — Не красивее твоих, дорогая. — Доума обнял ее крепче и прижал к себе, видимо, не собираясь серьезно отвечать на вопросы. Окими присоединилась к культу несколько месяцев назад, хотя она не верила в то, во что верили последователи, — ей просто было негде жить. Даже в общинном доме было лучше, чем с отцом, который пропивал ее деньги. После исчезновения он даже объявил Окими в розыск, но ее никто не нашел. Тут было неплохо — тепло и уютно, всегда была еда. Люди обеспечивали себя сами за возможность жить в доме, а на уборку и приготовление ужина была установлена очередь. И Доума оказался не религиозным фанатиком, чего опасалась Окими. Но кем он был? Она поняла только то, что он что-то скрывал. Впрочем, было бы странно ожидать, если бы лидер культа был простофилей. Узнав, что Окими не верит в проповеди, Доума поменял к ней отношение, но не в худшую сторону. Он вообще мало участвовал в жизни дома — словно кукловод, он только наблюдал за тем, как жильцы развивают культ сами. — Эти люди, на удивление, очень умные, — высокомерно заявил Доума однажды. — Я им даже не особо нужен, а они верят в то, что сами придумали. Но все же им нужна какая-то фигура, которой они могут поклоняться, к которой могут обратиться за помощью. Окими ушла с работы, чтобы никто ее не нашел. Она была портнихой, и Доума был в восторге от нарядов, которые она шила. Уверяя, что у нее талант, он постоянно заваливал ее заказами, чтобы ей не было скучно. А еще, чтобы она не чувствовала себя бесполезной — многие здесь упорно трудились, и она не понимала, как можно оставаться нахлебницей в чужом доме, где ее приютили. Она решила, что, встав на ноги, уйдет отсюда. Хотя ей было интересно, почему Доума такой странный, это перестанет ее касаться, когда она накопит достаточно денег и найдет свое жилье. — Ладно, оставь свои тайны при себе, — вздохнула она и высвободилась из объятия. — Я не хотела вмешиваться не в свое дело. — Очень вежливо с твоей стороны, — улыбнулся он, — и мудро. Доума выглядел довольно экстравагантно по сравнению с бедными жителями деревни, которые к нему обращались. Общинный дом стоял в глуши, тут редко бывали посторонние, в округе не было ничего, кроме леса. До ближайшей лавки нужно было идти два часа пешком, поэтому за продуктами кто-нибудь отправлялся раз в несколько дней. Окими брала заказы на дом, а на примерку ей также приходилось отправляться к клиентам самой, потому что Доума не велел, чтобы сюда приходили чужаки. — Вот твои хакама. Примерь. Но Доума уже развалился на софе, не собираясь вставать. Вытянувшись, как кот, на софе, на которой он не помещался полностью, он сказал: — Примерю потом. А может, ты ненадолго забудешь о своих заказах, и мы посидим и попьем чай? — Он взглянул на нее с нежной улыбкой, смутив ее. Вообще рядом с ней он всегда был какой-то сонный и спокойный, словно больше нигде не мог расслабиться. Серьезная Окими не собиралась сдаваться, ведь Доума не платил ей за пошив, и у нее были другие, более важные клиенты. — А зачем тебе столько нарядной одежды? Ты что, каждый вечер ходишь в город в театр? Хотя он уверял, что ее чудесных нарядов ему вполне достаточно в качестве платы за проживание, Окими подозревала, что это не так, и не хотела принимать подачки. А еще он действительно постоянно пропадал — мог уйти ночью, а днем, как говорили другие последователи, его вообще никто и никогда не видел. — Ты поймала меня с поличным, Окими. На самом деле я играю в театре Кабуки, а ты ни разу не пришла поддержать меня. Я там главная звезда! — драматично заявил он, но у него было такое серьезное лицо, что Окими не сразу поняла, что это шутка. — И как я сразу не догадалась? — улыбнулась она и присела за столик на полу, стала наливать чай. — Ты действительно похож на артиста, да и весь этот культ вечного рая тоже похож на постановку. Доума лениво сполз с софы и уселся на подушку рядом с Окими, внимательно взглянул на нее, даже перестав улыбаться. Одна из причин, по которой Окими считала его подозрительным, — у него на лице вечно была застывшая улыбка, и нельзя было угадать, о чем он на самом деле думал. Она наливала ему чай и не замечала, что сказала что-то не то. — Ты права, — наконец, ответил Доума и обхватил чашку обеими руками, а Окими начала разглядывать его ногти, слишком длинные для того, чтобы быть удобными в повседневной жизни. Она вообще всегда внимательно рассматривала его, и Доума не мог тщеславно не радоваться этому. — Все здесь притворяются, кроме тебя. Ты единственная честная. — Ты тоже притворяешься? Доума пересел ближе и наклонился к ее лицу, словно собирался рассказать тайну. Он ответил шепотом: — А я — больше всех. — Он усмехнулся, заметив ее разочарование, и коснулся пальцем ее носа. — Зачем? Со мной ты можешь быть откровенен, — сказала Окими непринужденно. Доума замер, словно только сейчас задумался — зачем? — А как по-твоему, что я скрываю? — наконец, сказал Доума и сделал вид, что отпил из чашки. Она никогда не замечала, что он на самом деле не пьет, но ему нравилось греть руки о чашку и сидеть рядом с Окими. Если бы не предлог принести чай, она бы приходила реже. Она оглядела его с сомнением, будто думая, что ответить, а потом сказала: — Ничего особенного. Наверное, тебе просто нравится, чтобы все считали тебя загадочным. Доума рассмеялся над ее прямолинейностью, не обидевшись: — И когда ты успела так хорошо узнать меня? — Я за тобой наблюдала, — улыбнулась она. — Но все же вдруг ты ошибаешься? Вдруг у меня есть такая жуткая тайна, что ты не выдержишь. Вдруг я, например, серийный убийца? — усмехнулся он, но потом представил ее лицо, если она узнает правду, и почему-то стало не смешно. Он станет ей противен, и она не сможет смотреть на него без содрогания. Она испугается. А потом точно уйдет отсюда. — Ты? Ну а я тогда сегун. — Она улыбнулась, решив, что это шутка. Одновременно забавно и обидно, что она, так хорошо узнав Доуму, в это же время не узнала ничего. В глубине души он хотел, чтобы она поймала его, например, проследила бы за ним ночью и увидела, как он охотится. Но Окими не приходило в голову выходить из дома ночью и идти в лес. Наверное, даже если бы он открыто сказал, что питается людьми, она бы решила, что это идиотская шутка. Однажды она заявила, что первое время думала, что он преступник, раз скрывается здесь. Как тривиально! — Все эти люди, — сказал Доума, пока они сидели, — однажды забудут меня. И ты тоже. Жизнь быстротечна и постоянно меняется, но только не моя. Я буду тут всегда. — Не думаю, что я забуду тебя. Ты многое сделал для меня и спас мне жизнь. — Ах, вот как? Значит, я герой? — воскликнул он, обрадовавшись. — Без меня ты не сможешь жить и не знаешь, что будешь делать? Поэтому тебе стоит беречь меня, Окими. Она рассмеялась над его шутливым тоном; с ним всегда было весело. — Я буду очень дорожить тобой и нашими воспоминаниями, Доума. — Она улыбнулась, но это звучало намного серьезнее, чем все, что говорил Доума. Ему на мгновение показалось, что это прощание, и скоро она уйдет отсюда. На самом деле он рисковал, так долго оставляя ее в живых. Многие не задерживались в культе — в Японии столько богов, столько сект, что настроение верующих людей менялось, как погода. Но даже те, кто оставался тут жить надолго, не могли заметить, что Доума не стареет, не меняется внешне, потому что они просто… исчезали. Это было довольно легко — у людей в общинном доме складывались не такие уж и близкие отношения, поэтому Доума мог сказать, что тот или иной последователь просто покинул культ вчера вечером. Даже Окими, которая не спускала с него глаз и была ближе всех, не считала это подозрительным. Но даже она не может жить здесь годами, десятилетиями, потому что тогда ей придется признать правду. Доума часто ловил себя на мысли, что хотел бы, чтобы это не заканчивалось никогда. Чтобы она осталась здесь навсегда (или подольше). Но, если бы он просто поглотил ее, это было бы совсем не то. Ему нравилось вместе гулять по лесу. Она всегда забавно боялась темноты и держала его за руку, даже не подозревая, что никакая опасность ей не грозит, пока он тут. Даже не подозревая, что единственную опасность во всем лесу представлял он. Ему нравилось вместе пить чай на веранде. Она накрывала их обоих пледом, считая, что он может замерзнуть и заболеть. Она любила смотреть на звезды, но его не интересовали звезды, и он смотрел на нее. Иногда они просто молчали — она сидела рядом, прислонившись головой к его плечу. Ему нравилось, когда она ему читала, считая, что скучные книги усыпляют его, но на самом деле он просто слушал ее голос с закрытыми глазами. Как они будут все это делать, если она просто исчезнет? Если она узнает правду, то что она сделает? Будет бегать по городу и кричать, что в лесу прячется демон? Даже в таком случае Доума не хотел бы ее убивать, да и ее просто объявят сумасшедшей. Или сюда явятся охотники, но к тому времени его тут уже не будет. И они больше никогда не увидятся. Ему уже так много лет, но, представив, как она уйдет, он подумал, что лишится какой-то своей важной части. — Я тоже тебя не забуду, Окими. — Он заставил себя улыбнуться, хотя обычно это давалось без труда. — Буду помнить тебя всю свою бесконечно долгую жизнь.