(Death Note) Yagami Light — Her

Сначала он убивает, а потом перестает, чтобы не попасться. Это все просто игра, чтобы отвлечься от скуки. Циничный и высокомерный, есть ли хоть что-нибудь, способное развлечь его?

Вашу кровь пролить не будет лишним,

Жалкие хрупкие людишки.

Каждый день — одно и то же. Подъем в шесть утра. Долгая поездка в забитой электричке. Несколько лекций. Работа в книжном магазине. Ужин с семьей под унылые новости и наигранные улыбки. — Лайт, нужно разложить новые книги. Успеешь до вечера? Ямада уже так стар, что с трудом верится, как он до сих пор не умер. Но он все еще владеет книжным магазином, куда никто не ходит, кроме отчаянных книжных червей и каких-нибудь извращенцев, потому что Ямада решил попробовать новое и заказал мангу. Но манга эта была на любителя, в чем Ямада совершенно не разбирался. Иду к тележке с новым товаром — очередные книжонки, не заслуживающие внимания. Бульварное чтиво про невероятную любовь. Целая серия о вампирах. Шекспир на немецком. Кто-то в Японии вообще знает немецкий? Каждый день одно и то же. Какая скука. Пока Ямада копается в подсобке, листаю кровавую эротическую мангу и представляю человека, который может ее купить. Кажется, в этом месяце снова не будет прибыли, а это очень плохо, ведь Ямада собирается оставить магазин мне. Любезно с его стороны. Даже жаль его. Пока я просматриваю мангу, в магазин входит она. Все как в дурацких книгах, которые я предлагаю уже на кассе, потому что их никто не покупает. Красивая, не так, чтобы сразу потерять голову, но определенно самая интересная среди всех, кто когда-либо заходил в магазин, где ни разу не убирались. Откладываю мангу в самый низ, чтобы она не подумала, что я извращенец, а она оглядывается по сторонам и кричит: — Здесь есть кто-нибудь? Она меня не заметила, потому что я никогда не был особо заметным. Зато на такую дамочку, наверное, постоянно оглядываются на улице, хотя бы из-за ее покрашенных в темно-красный волос. Волосы цвета крови, а еще у нее цветок ликориса на руке. По виду иностранка — японец никогда бы не сделал себе татуировку с цветком смерти. Наконец, заметив меня, подходит ближе: — Вы можете мне помочь? — Разговаривает хорошо. Может, все-таки не иностранка? — Да, конечно. — Изображаю улыбку вежливого менеджера, хотя работенка в общем-то паршивая. Но студентам больше некуда податься — только сюда или в комбини в ночь. Она внимательно смотрит на меня, разглядывает, и мне стоит большого труда не отвернуться. — Мне нужны книги на немецком. Нигде не могу найти. Может, хотя бы у вас найдется парочка? Это точно судьба. — Лайт, как работа в книжном магазине? — Отец сегодня пришел пораньше с работы, потому что завтра у него дежурство. — Уверен, тебе нужно продержаться всего год, а потом тебя возьмут в какую-нибудь фирму. Мать раскладывает тарелки на столе, а Саю хмуро смотрит в телефон, не участвуя в беседе. — Может, уберешь телефон? Мы же ужинаем, — говорит ей мать и включает телевизор. «Сегодня стало известно о смерти Сасаки Йошито, сына бывшего прокурора префектуры Токио Сасаки Исаму. Господин Сасаки Йошито ранее был подозреваемым в деле об изнасиловании, но был отпущен за недостатком улик. Сегодня родные погибшего сообщили, что он попал в ДТП и скончался до приезда скорой». — Может, включим что-нибудь другое? — ворчит Саю, убирая телефон. — Я не хочу слушать очередные сводки убийств. — Это же не убийство, а несчастный случай, — примирительно отвечает отец, но, тем не менее, переключает канал. — Какая разница? Постоянно кто-то умирает. Особенно в последнее время, — говорит Саю и приступает к еде. — Жизнь циклична. Думай о том, что, пока одни люди умирают, в этот же момент другие люди рождаются, — говорю я с улыбкой, но Саю смотрит на меня совсем уж недовольно. У нее как раз начался тот возраст, когда к ней лучше не лезть с разговорами. — Лайт, с каких пор ты стал философом? — хохочет Рюк. — А может, ты скажешь и о том, что благодаря тебе статистика смертности, пусть и ненамного, увеличилась? — Он делает сальто в воздухе, и половина его тела скрывается в потолке. Мне стоит больших усилий делать вид, что я его не вижу. — Ешь быстрее и иди в свою комнату. Мне скучно. — Давайте поговорим о чем-нибудь другом, — говорит мать, листая каналы по телевизору, хотя никому не сдался этот дурацкий телевизор. Саю снова смотрит в телефон, и отец тоже — ему пришло сообщение. И я, чтобы не отставать, тоже достаю телефон. — Семейная идиллия, — ухмыляется Рюк и заглядывает в телефон отца. — Угадай, кто ему пишет. Любовница! — Я стараюсь не реагировать на провокацию и просто ем, и это работает. — Ладно, шутка. В рабочем чате обсуждают смерть этого насильника. — Рюк внимательно смотрит в телефон. — Говорят, что это как-то странно, что столько преступников погибло в последнее время. Лайт, какие еще причины смерти ты придумаешь? Даже в мире богов смерти восхищаются изощренностью твоей фантазии. Хочешь пополнить наши ряды после смерти? Разговоры о том, куда я попаду после смерти, совсем отбивают аппетит, хоть я и знал, что дорога в рай мне заказана. Мать, наконец, заметив, что все сидят в телефонах, говорит: — Вы даже час не можете продержаться без телефонов? — Извини, дорогая, это по работе. — А мне парень пишет, — непринужденно отвечает Саю, а потом все смотрят на меня. — А мне, наверное, девушка. — У тебя появился парень? — изумившись, говорит отец. — А почему таким тоном? И почему никто не спрашивает про девушку брата? — обиженно отвечает Саю. А мне действительно написала она. Ее звали Сора, и она приехала из Кореи в Японию учиться. Она написала мне первой, еще и сделала комплимент, поэтому здесь два варианта — пишет не она или ей что-то нужно. Девушка с татуировкой смерти живет в Японии всего три года, а японский она выучила кое-как, поэтому иногда совсем непонятно, что она имеет в виду. — Ух ты, Лайт, в твоем представлении будет новое действующее лицо? — говорит Рюк, заглядывая в мой телефон. — Будет интересно. «При попытке ограбления банка напал на сотрудников, но напоролся на собственный нож. Скончался до приезда скорой». «Во время полицейской облавы угнал машину, чтобы скрыться, но не справился с управлением. Погиб на месте». «Поскользнулся в ванной и в падении ударился головой о раковину. Погиб моментально». — Лайт, тебе стоит писать детективные ужасы, — хохочет Рюк мне в ухо, заглядывая в тетрадь. — Ты не думал стать писателем? Знаешь, хоть ты и пытаешься быть не подозрительным, о странных смертях преступниках говорят всюду. — Ну и пусть говорят. От судьбы не уйдешь, Рюк. Если тебе суждено погибнуть, это произойдет в любом случае. — Я убираю тетрадь в стол, чтобы он не смотрел. — А ты возомнил себя этой судьбой? — потешается он. — Это очень смело. — Кто знает? Не делай поспешных выводов. Мне просто было скучно, как и тебе, когда ты бросил тетрадь в мир людей. Но сейчас… мне стало чуть веселее. — Повернувшись к Рюку, я улыбаюсь против воли. — Меня пугает твоя улыбка, — озадаченно произносит он. Я еду в переполненном вагоне метро, схватившись за верхний поручень, и чувствую странное шевеление. Смотрю в отражение в стекле — мужчина рядом пытается незаметно просунуть руку под юбку женщины, стоящей по другую сторону от него. Этот мир уже не спасти. Записать бы в тетрадь смерти его, но я не знаю его имени. А если покупать глаза бога смерти, моя игра станет еще короче. На лице мужчины ни капли интеллекта. Наверное, он уже привлекался за преступления сексуального характера или это скоро произойдет. — А ты трус, Лайт, — объявляет Рюк, паря над головами всех этих несчастных работяг. От того, как половина его тела скрывается в потолке, становится жутко. — Считаешь себя королем своей игры, расписываешь сценарии в тетради смерти, но при этом сам боишься запачкать руки. Стоишь и смотришь, как совершается преступление. Я снова смотрю в отражение в стекле — все остальные смотрят в телефоны. Никто даже не видит, что сейчас происходит. Или они тоже только делают вид. Как я. — Но, если тебе вдруг не все равно, могу продать тебе глаза бога смерти прямо сейчас, — не унимается Рюк. — По выгодной цене, со скидкой специально для тебя — всего половина твоей оставшейся жизни! — Бог смерти насмотрелся рекламы по телевизору и теперь пробует на мне приемы, даже зная, что это не подействует. А мне приходит сообщение от нее. Спрашивает, работаю ли я сегодня, хочет снова прийти за книгами. Предлог, но мне нравится, как она мыслит. — Между прочим, тетрадь смерти это не игрушка, чтобы так беспечно испытывать ее, — серьезно продолжает Рюк. Она забавно пишет. Иногда путает иероглифы, но я все равно догадываюсь, что она имеет в виду. Может, между нами уже образовывается связь, которой не страшны даже трудности перевода? — Ты меня слышишь? Хоть моргни. Мне скучно. — Лицо Рюка возникает возле моего телефона. На улице пасмурно, и от этого становится мрачно. Рюк парит в воздухе и с любопытством оглядывается на всех проходящих мимо людей — он давно не был в нашем мире, и сейчас ему даже интереснее, чем мне. Я уже начинаю привыкать к тому, что он таскается за мной всюду, даже в туалет. Теперь у меня есть собственный монстр под кроватью. — Я, конечно, не ценитель человеческой красоты, но по-моему эта дамочка вполне себе милая, — говорит Рюк, заглядывая в телефон. Я смотрю фотографии Соры из Кореи. Почему-то у нее ни одной фотографии, сделанной в Японии. — Ага, ничего. Подходя к университету, прислушиваюсь к разговору одногруппников. — Ты слышал о странных смертях преступников? — Нет, я не читаю новости. Что там? — Преступники погибают странным образом, прямо как в «Пункте назначения». Смотрел этот фильм? — Ну, тогда первым делом нужно подозревать сценариста. — Ну, не знаю. Такое не под силу человеку. Может, это карма? Каждый день одно и то же, но только в эту рутину добавилась она. Сора разговаривает по телефону, и я начинаю жалеть, что не понимаю корейский, потому что ее голос приятно слушать. Я стою на стремянке, ищу ей книги на верхней полке, а она заботливо придерживает лестницу, хотя в этом нет необходимости. Она приходит сюда с завидной регулярностью, и я начинаю думать, что ей действительно это нравится. Мне кажется, что я знал ее в далеком детстве, словно мы росли вместе, хоть и это точно не так. Каждый день одно и то же, но мне больше не скучно. Корейский забавный язык — постоянно кажется, что она с кем-то ссорится. Когда я спускаюсь со стремянки и отдаю ей книгу, она убирает телефон и говорит: — Спасибо. Ты очень милый. — И улыбается. Искренне. Она часто улыбается, и наблюдать за этим приятно. А еще приятнее знать, если причина улыбки — я. — Я тебя точно не отвлекаю? — Точно. Здесь не так уж и много покупателей. В последнее время я узнал о ней много нового. Она любит фильмы ужасов и книги про привидений, а еще она не боится острых ощущений — однажды даже прыгала с парашютом. Если она считает себя бесстрашной, испугается ли она, когда узнает, кто я? — А ты вечером занят? Сегодня же фестиваль в центре. Пойдем? Я мог бы быть очень занят. В тетради смерти еще много страниц, а у меня еще много идей. В голове постоянно крутятся идеи для фильмов, которые я воплощу в жизнь, и сегодня я мог бы заняться написанием сценариев. Но я говорю: — Нет, я не занят. Пойдем. Она не побоялась позвать меня на свидание первой. Хватит ли ей смелости выслушать, кто я? — Привет. За дверью — она. По лицу сразу понятно — нервничает, но потом я замечаю у нее в руках бумажный пакет. — Извини, что так поздно. Я весь день искала эту книгу. — Как и всегда, ее речь слишком сумбурная, чтобы понять сразу. — У тебя же сегодня день рождения? Вот. — Она вручает мне пакет, хотя я еще не сказал ни слова, и улыбается. — Ты же давно ее искал. — Ты запомнила? — Ну да. — Она все еще улыбается, с любопытством заглядывает мне за спину, хочет увидеть дом, но потом говорит: — Ну, я пойду. — Может, зайдешь? — вместе с ней говорю я. — Я не хочу мешать. Но все равно заходит, неловко сомкнув руки, даже не решается снять пальто. Я провожаю ее на кухню, и она с интересом смотрит по сторонам. — Дома никого. Чай? Точно деревянная, она садится на самый край стула с застывшей на лице улыбкой. По телевизору ток-шоу о Кире, и тут ее лицо меняется; она с напряжением прислушивается. В последнее время таинственные смерти прекратились, но глупо было надеяться, что об этом недоразумении так быстро забудут. Журналисты точно будут раздувать эту трагедию еще хотя бы несколько месяцев, чтобы сделать себе рейтинги. Я подхожу к ней с чашкой: — С сахаром? — Хотя она меня уже не слышит. — Какой кошмар, — наконец, произносит она, не отрываясь от телевизора. Тут она замечает меня и поворачивается с легкой улыбкой: — Спасибо. Моя мама из-за этой ужасной истории хочет, чтобы я вернулась в Корею. Хорошо, что убийства (теперь уже никто не полагает, что все инциденты были просто несчастным случаем) чудесным образом прекратились, потому что я точно не хочу, чтобы она вернулась в Корею. Я вижу, что ей хочется обсудить Киру, но молчу, ведь это странно, потому что Кира — это я. Мы какое-то время сидим в тишине, пока я стараюсь игнорировать Рюка. Он, чтобы рассмешить меня (или, точнее, опозорить), строит рожи, стоя за спиной Соры. Тут она не выдерживает: — Интересно, кто за этим стоит. — Смотрит в чашку, а не на меня. — Я имею в виду, несколько человек? Или один? Может, это болезнь? Или… — Она замолкает, смущенно улыбнувшись. — Хотя я не верю в привидения. — Тебе правда интересно? А что ты будешь делать, если узнаешь, кто это делает? — Я смотрю ей в лицо, и она, наконец, поднимает взгляд. — Осудишь? Рюк начинает хохотать, потому что знает, зачем я это спрашиваю. Я тоже знаю. — Для этого есть судебная система. А мне просто любопытно. — Вот как? Любопытно? — Хотя это всего лишь праздный интерес, хотя по ее лицу понятно, что она уже думает о чем-то другом, и она даже больше не смотрит на меня, я говорю: — Я Кира. Ее лицо застывает, как маска, и она даже не моргает, разглядывая мое лицо. Наверное, пытается понять, о чем я думал, когда решил пошутить так, но у нее слезятся глаза. Размышляет о том, может ли это быть правдой? Или боится? Даже Рюк такого не ожидал, и он смотрит на меня, открыв рот. — Что? — наконец, произносит она по-корейски, а потом говорит что-то еще, но я не понимаю. Слишком нервничает, раз перешла на корейский. Поверила? Вскакивает со стула, чуть не смахнув его, и держится за столешницу. У нее такой вид, будто я сейчас достану пистолет и начну им размахивать. — Что ты несешь? По-твоему, это смешно? — Кажется, что она хочет узнать правду, но при этом она уже стоит в дверном проеме. Я тоже встаю из-за стола, а она пятится. — Я смеюсь? — Ну тогда… как ты это делаешь? Она смотрит на меня, но при этом у нее трясутся руки. Она так нервничает, что ее акцент становится слышно лучше, чем обычно, и прижимает сумку к груди. А она не такая смелая, как казалось. Поглядывает на дверь, словно просчитывает, успеет ли убежать в случае нападения. Она не знает, но я не собираюсь на нее нападать. — Любой человек, чье имя будет записано в тетрадь смерти, умрет от сердечного приступа в течение сорока секунд, если не указано иное. Она хмурится, и я вижу, как она соображает, как мысли крутятся в ее голове. Наверное, пытается перевести «сердечный приступ» на корейский, а еще у нее до сих пор проблемы с цифрами. — Ты и меня можешь убить? — наконец, произносит она и краем глаза опять смотрит в сторону двери. — Могу. Но зачем мне это? Ей точно страшно, и она смотрит на меня такими глазами, будто хочет услышать, что это шутка. Она не знает, но мне страшнее. — Я… в это не верю! — громче отвечает она. — Я могу уйти? — Ты не в заложниках, Сора. Иди. Я делаю шаг в ее сторону, чтобы проводить ее, но она рывком бросается к выходу, хватает обувь с пола и выскакивает на улицу, не обувшись. Когда я подхожу к двери, Сора уже на другом конце улицы.