Пролог

Не каждый сумел бы здесь выжить. Слишком многие ломались пополам, оказывались убиты, выброшены, растерты в пыль. Сильные, храбрые, здоровые, слабые, трусливые, больные — все они шли на корм, все они превращались в винтики беспощадной «системы», движущейся по подобию единого механизма из десятков людей. Не каждый сумел бы здесь выжить, но кому-то удавалось протянуть чуть больше прочих — и Шифра была одной из тех, кому довелось испытать на себе все тяготы «новой жизни», вскарабкавшись по чужим телам наверх, к солнцу. Она научилась не отсвечивать. Вот и весь секрет. Дешевый, словно песок в пустыне. — Выдвигаемся завтра. — Послышался знакомый голос, принадлежавший «правой руке» Человека В Маске. — В шесть часов. Без опозданий. — Он всегда проговаривал время, прекрасно понимая, чем грозит малейшее промедление любого из многоликой толпы. Здесь карают не только чужих. И не только врагов. Говорить не нужно. Ни единого звука не должно срываться с губ. Девушка, казалось, разучила это правило слишком давно, только коротко кивнув, прекрасно понимая, что ее не слышно и не видно в тени деревянных ящиков. В этой обители будущих мертвецов обет молчания соблюдала только она, кутаясь в старую армейскую одежку на пару размеров больше. Остальные высказывались вслух. На задания выходить не приходилось только ей. Пока пушечное мясо вели на убой, Шифра читала книги. Пока проливалась кровь, Шифра щелкала кончиками ногтей по стеклянным ампулам, взбалтывая их содержимое. Она знала наизусть, что и в каком порядке нужно смешать, чтобы получить нужный результат. Нужным считался только тот, который не разочарует. Права на ошибку не было. Носить с собой целую библиотеку все одно бы не вышло, а потому все лишнее отправлялось в утиль. Сегодня — Франц Кафка. Завтра — Омар Хайям. Как лениво заметил как-то Человек В Маске: «Все сгорит». Девушка никогда с ним не спорила. Он отдавал ей то, что прочитал сам, бросая в ноги, словно мусор — использованные вещи, из которых нельзя добыть нечто новое, ценности больше не имели. Шифру подобный расклад устраивал, не ей было судить, правилен ли чужой образ жизни. Она поднимала. И листала пыльные страницы. Ни единой заметки, ни единого замятого уголка. Удивительная бережливость, мгновенно оборачивающаяся ледяным безразличием. — Чего сидишь? Собираться пора, — гавкнул на нее кто-то, и ответом ему стал простой кивок. Из личных вещей только то, что можно сохранить на дне армейского рюкзака, набитого под завязку тяжелыми медикаментами. Это — давно стоящие на месте стрелками карманные часы на тонкой цепочке, цветная фотография, подписанная сзади черной ручкой, резинка для того, чтобы собирать вьющиеся рыжие волосы. Она была здесь единственной женщиной, скорее даже молодой девушкой, никогда не проявляющей эмоций, а только в случае беды берущейся за иглу и бинты. Даже самым отъявленным головорезам нужен врач. Так странно было узнать, что и Человеку В Маске он нужен тоже. Это произошло случайно, уже и не помнилось (а на самом деле пыталось не помниться), как, но отчего-то именно за безмолвной Шифрой закрепилась безнадежно-тоскливая роль коновалки, режущей по живому для того, чтобы воскресить. Не зря училась, ведь так? Правда не на хирурга, чего уж там, на медсестру, ни дня не отработав по профессии официально, вместо этого всю себя посвятив делу глупому, безнадежному, смешному даже — заботе о детях. Не своих, конечно — чужих. Своих у нее не было, да и быть, в общем-то, не могло. Об этом не жалелось. — Это еще возьми, — сунул ей в руки очередной наемник поясную сумку, и девушка без лишних вопросов надела ее, надежно застегнув. — Пригодится. Снова кивок согласия. Некоторые даже думали, что Шифра глуха — этот слух никак не мешал и не противоречил ее образу жизни, а потому с легкостью мог посчитаться за правду. Кто-то даже ляпал при ней лишнего, и если это происходило — нужно было действовать сразу, незамедлительно. Грубо, сухо, режа ножиком по живому — пораженные части тела требуется отсекать, пока они не нанесли вред всему организму. Человеку В Маске она не докладывалась никогда, вместо этого предпочитая вести «диалог» с его правой рукой — незачем было беспокоить главаря насущными проблемами. Ему и так своих хватало. Он был грозным, льстиво-едким человеком, говорящим так, как никто не умел — с выражением, хрипом, патокой в голосе, переливчатыми нотами, ледяным оскалом одновременно. Главным было слушать внимательно, чтобы не упустить момент перемены настроения, мгновенный, словно выстрел. Конечно, реагировать правильно девушка научилась далеко не сразу, но она смотрела на ошибки других людей, вбирая их в свой опыт, а не оступалась сама. Может, это и стало вторым ключиком к спасению, а вернее продлению собственной жизни. До новых мест они добирались как машинами, так и пешком, всегда незаметно, то под покровом тьмы, то рассредоточенными группами. Шифру никогда не ставили главной, но держали на «коротком поводке», размещая не в хвосте — в золотой середине. Иногда ее помощь действительно была нужна. Раненых спасали редко, только самых стоящих, и то — не всегда. Из тех, с кем девушка сюда попала, не осталось никого. Умерли все. Кого-то убили прямо на ее глазах. Она пережила каждого, кого знала, и прекрасно понимала, что переживет еще многих, слишком многих, чтобы запоминать их лица, но все равно старалась не забывать. Ничто не могло быть для нее лучшей памятью, чем задник фотографии, на котором изредка добавлялась кончиком карандаша тонкая палочка. Хорошо, что сжечь можно вещи, но не мысли. Перед выездом было еще несколько часов но сон, но потратить их Шифра решила на иное, уже понятное занятие — последний несожженный сборник стихов, припасенный за пазухой, было необходимо дочитать. Второго такого не найти — выход в город для нее закрыт, шаткое доверие держится на кончиках пальцев. Шаг влево, шаг вправо — и костей будет не собрать. — Тебя зовут. — Дергает ее, отрывая от долгожданных букв, уже кто-то новый, и сразу становится ясно — это Человек В Маске «нуждается» в ней. Едва ли хочет что-то сказать, просто ожидает выполнения рутинной работы. Нитка капельницы нужна идеальная, игла — самая острая. Он не снимает со своего лица причудливый прибор никогда или практически никогда, и предназначение его для девушки все еще — загадка. Это может быть простым дыхательным аппаратом, может быть ингалятором, аналогом противогаза, множеством вариантов… правильный все одно не подобрать, пока не расскажут. А уж ей рассказывать точно не станут. — Это ты? — даже не обернувшись, замерший на краю постели мужчина выдохнул с хрипом всего несколько слов. — У меня нет времени ждать. — Он даже не вздрагивает, когда Шифра протирает кожу на сгибе локтя спиртовой салфеткой, стараясь лишний раз не смотреть на чужое тело — оно ей совершенно не интересно. Из необычного выделяются лишь шрамы, уродливые пятна, которые Человек В Маске не боится показать, находясь на своей территории. Здесь его Вотчина, здесь один Царь и Бог. Змея рубцов ползет по позвоночнику, начинаясь с копчика и заканчиваясь упором в затылок. Поясничный отдел страдает, и это ясно видно по иссиня-черным проплешинам синяков. Говорить про это не стоит, мужчина все знает и сам. Он редко снимает бандаж, и сейчас просто один из подобных моментов. О причинах также лучше не спрашивать. Замирая у двери, будто в Чистилище между Адом и Раем, девушка вновь берется за книгу, припрятанную ранее за пазуху армейской куртки. Она должна быть здесь. Контролировать процесс, поднимая взгляд каждые несколько секунд. Есть те, кому приходится воевать. Есть те, кто должна залечивать раны воюющих. Мир делится надвое слишком просто. — Читай вслух. — Внезапно слышится что-то новое. В прошлые месяцы подобного не случалось, но Шифра не теряется, пролистывая страницу назад, затем зачитывая достаточно громко, чтобы ее можно было услышать: — «В сторону моря, к цветенью весны». Хань Цзы, — сглотнув, она скользнула взглядом ниже, вспоминая, как раньше вела беседы с детьми, произнося каждое слово с особенным выражением: — «Завтра — завтра я буду счастлив, накормлю лошадей, заготовлю дрова и поеду по свету. У меня будет поле и дом, обращенный в сторону моря, к цветенью весны. Завтра — завтра примусь за письма: расскажу всем знакомым о том, как я счастлив. То, что молния счастья поведала мне, я каждому должен теперь передать. Я для рек и для гор подберу имена, незнакомец, тебе я желаю покоя, в суете наших дней я желаю любви — я желаю тебе неизбывного счастья. Мне же по-прежнему хочется только в сторону моря, к цветенью весны». Строка за строкой, буква за буквой образы оживали в ее голове безликими тенями. Пророческое стихотворение прозвучало во мраке складского помещения предзнаменованием счастья, которое здесь никому не было нужно. Прочитала девушка не только это, несколько следующих произведений прекрасно вместились в то крошечное временное пространство, которое занимали ползущие по трубке капельницы от размятого пакета с белково-жировым содержимым пузырьки воздуха. У нее было не более пятнадцати минут, но Человек В Маске ни на мгновение ее не прервал. Она не стала убирать книгу, ведь приказа прекращать чтение не было, сложив ее на край постели, попутно выдернув из руки мужчины тонкую иглу, тут же наложив на место «травмы» пластырь с белой ваткой под ним. Вытекающая кровь казалась фальшивкой. — «…десять лет я искал дорогу домой, а теперь забыл, откуда пришёл». — Прекращай. — Вальяжно разрешили ей, когда последнее слово отгремело в тишине легочных хрипов. — Ты можешь идти. Каждый раз — одно и то же, но сегодня — чуть другое. И колени дрожат, хоть скрывай это, хоть нет. Страх — это яд. Страх — это виселица. Если удастся себя его лишить — горы разойдутся пред тобой, а небеса рухнут. Страх — это часть природы. Страх — элемент людской натуры. Он противен и скользок. Всего его выражение — всего секундный наклон головы Человека В Маске. Редкий случай, когда мужчина позволяет себе приобернуться, глядя искоса. Ему не интересно смотреть на нее, скорее интересно смотреть сквозь нее, будто у Шифры нет тела или оно прозрачное, как стекло. Она отступает, сматывая капельницу на ходу — оставлять ее здесь нельзя, это помешает сборам. Все должно остаться на своих местах. И хорошо бы поскорее оттереть спиртом малейшие капли крови с блестящего металла. Ее ведь не дрессировали даже — сама по себе дрессированная, сообразительная, как собака, но не заглядывающая в глаза в ожидании поддержки, а наоборот избегающая любого упоминания себя, своего имени, стелющаяся по полу и стенам, будто тень. Не бойкая, не твердокаменная — бесцветная, безликая, пустая. Ничем не наполнить даже — нечего наполнять. — Откуда ты ее взяла? — прозвенел тихий, спокойный вопрос, но у девушки внутри все напряглось и сжалось, а сама она мотнула очередной виток вокруг своего локтя. — Кто тебе ее принес? — прозвучало уточнение, льдом скользнув по языку. — Закария. — Незамедлительный ответ словом, а не кивком. Игры заканчиваются тогда, когда в жилах стынет кровь. Друзей у нее здесь нет. Есть только чужие, которые и сами подтолкнут на эшафот, если предоставится возможность для удара в спину. Между-между выбирать не приходится, остается только закрыть глаза — и нарисовать очередную черточку на обратной стороне фотографии. Повезет или нет? От Шифры здесь ничего не зависит. — Иди. И она идет.