Каждому будет дано по вере его

Выспаться не получилось, но Шифра и не пробовала. Провалявшись до утра на тряпье, щедро называемом постелью, она как раз успела дочитать книжку, стараясь не вспоминать одновременно далекий и близкий хруст, прозвучавший всего через пять минут после того, как она покинула жилище Человека В Маске. Сомнений в том, что стало с Закарией, не возникало. Жалости к нему не было тоже — нечего питать чувства к боевикам. Она была движима иными стимулами. Бросив ставшую ненужной литературу в яркое пламя бочки, девушка проследила взглядом за сгорающими буквами, не в силах оторвать от них взгляд. — Чего не спишь? — поинтересовался кто-то, но отвечать ему вслух нужным не показалось, достаточно было дернуть плечами. — А, ясно. Ты давай, выдвигаться пора, проверь все. — Тут же выдал указание человек в военной форме. Они все были одинаковы. Десятки и сотни посеченных шрамами непрекращающейся войны лиц. Кивка хватило, а затем Шифра плавно перекочевала в свой угол, поплотнее упихав в рюкзак трубку капельницы, вычищенную до нереалистичной прозрачности, не забыв попутно помолиться без слов. Сегодня ей это понадобится — дорога обещает быть долгой. Добраться бы без происшествий… Когда-то все было иначе. Кажется, что недавно, но на самом деле слишком давно, чтобы быть правдой. Когда-то она была на своем месте, а сейчас заняла чужое. Вспомнилось вдруг собственное звонкое: «Я с ними пойду». Человек В Маске вербовал беспризорников и сброд, к нему стекались отбросы общества, превращаемые в пушечное мясо за миску жидкой похлебки и пулю в спине. Речи его завораживали, атрофировали зачатки здравого смысла, подталкивали к неминуемому. Если «расхода» было мало, то за ним приходилось идти самому. Где-то свою роль играли небольшие деньги, в случае же с «Домом Надежды» свое пришлось брать кровью. Несогласных не должно было остаться. И тут: «Я с ними пойду». Она выпала из привычного уравнения плана действий, собрав вокруг себя растерзанную толпу. Могла спрятаться. Могла сбежать. Но понимала, что от безысходности дети идут на смерть, а потому последовала за ними, не колеблясь ни минуты. Колебание стоило бы ей чего-то похуже жизни — совести. Тогда Шифра встретила главаря боевиков в первый раз. Он был грозен, но слишком дружелюбен на вид, нарочито и грубо, и смотрел так, как не умеет никто — сила читалась даже в малейшем вздрагивании ресниц. — Как благородно. — Обратившись к ней, Человек В Маске нарочито подчеркнул, что ее здесь не ждали, и ей здесь не рады, но девушка только повела плечами, безмолвно соглашаясь. — Хочешь остаться с ними? Оставайся. Здесь каждого встретят так, как подобает. — Всего несколько фраз стали сухим разрешением. А потом прозвучало спокойное: — Асия Фархади. — Меня зовут Шифра О’Ши. Она не знала своего отца, но приняла его наследство. Мать всегда говорила, что судьба у нее будет горестная, тяжелая, не по плечам, и придется, искупление ища, страдать, ведать боль и печаль. Утешительница. Целительница. Асия. Не человек — роль. Не сущность — призвание. Все это было чуждо Шифре, что, покинув родительский дом, начала свою историю с чистого листа, взяв то имя, которым хотел назвать ее исчезнувший родитель, и его фамилию. Нет никакой Асии. Есть только Шифра. Оборотень. Подменыш. Кельтский смысл она придала себе сама, под стать рыжим волосам, дурацкой генетике, которые пришлось обрезать — в постоянных походах нет места излишней заботе о себе. Теперь пушащиеся волны едва доставали плеч. — Как пожелаешь. Асией ее больше не назвал никто. Это было жестом, который легко спутать с уважением, но на самом деле Человек В Маске едва ли умел уважать. Все, что было слабым, должно было погибнуть под подошвами его обуви, а девушка была слаба. Все, что не было ровней, не было достойно жизни. Шифра и не пыталась сровняться. Ее устроило положение между-между, сопряженное с тарелкой баланды на завтрак, обед и ужин. Потом кормить стали лучше. О ней знали все. И Правая Рука долго пытался расколоть, добиться еще хоть чего-то, но — не вышло. Семьи у бывшей воспитательницы не было, из доступного образования — медицинское училище. Замуж она не выходила, несмотря на «серьезный» для местных нравов возраст. Выдавать было некому, а брать никто не стал. Причины были веские. Прописанные в медицинской карточке мелкими буквами. Зато здесь можно было не носить платка или капюшона. И разрешалось читать. — Выдвигаемся! — громогласно объявил знакомый голос, и девушка повиновалась, закинув за спину рюкзак. Ее угол остался чистым, постели как и не было — все тряпки пошли в ту же бочку, пепел из которой развеют по ветру подальше отсюда. Мягкая, но надежная конспирация. Забравшись в кузов грузовика, полный таких же, как и она, Шифра села на край скамьи у входа, запрокинув голову и прикрыв глаза. Здесь можно как говорить, так и слушать, но куда лучше держать язык за зубами и не вникать. Только так можно сохранить рассудок, находясь рядом с убийцами, собаками войны. Мать ее выросла в подобной среде, и сумела привить дочери одной качество, казавшееся ей важным: к врагам не нужно испытывать ничего, кроме ненависти. Уважать их тоже не обязательно. Врагами для нее были все. — Закария все. В город вышел без разрешения. — Сказал кто-то мрачно. — Видать серьезное что-то сделал. Серьезное, да. Принес с полки книжного несколько томиков китайских поэтов, которые девушка читала взахлеб последнюю неделю, отвлекаясь только на обрывки сна. Незначительный проступок привел к ожидаемым результатам, на которые не хотелось смотреть. — Нехер высовываться без приказа, — емко отозвался голос слева. — Просто нехер высовываться. Нельзя показываться кому-либо на глаза. Если показался — будь убедителен. Нельзя приводить чужих. Если привел — будь готов вместе с ними отправиться на тот свет. Этому новичков не учили. Это новичкам показывали на них же. Жесткие порядки хорошо оплачивались, но деньги тратить смысла не было — Человек В Маске не предоставлял отпусков и больничных. Шифра же и вовсе не видела ни афгани, ни долларов, ни других купюр. Кормили — и ладно. Позволяли остаться — и хорошо. Ей было некуда стремиться и незачем возвращаться. Пат. — Чего тебя он зовет-то, а? — поддели девушку, но та даже взгляд не подняла, вместо этого закусив бескровную губу. — Так часто. — Да оно и понятно, девка всегда девка. — Разъяснили уже справа гаркающе, неприятно. Шифру затошнило от мыслей о подобном, в горле пересохло. Реагировать нельзя. Показывать себя нельзя. Нужно только вдохнуть поглубже — и отпустить физическое тело, заглянув внутрь собственной души. Там она всегда одна. Там она в безопасности. Там никто не тронет. Ее пихнули в плечо. — Я с тобой говорю. — «Намекнули» сверху, наемник был выше нее сидящей, особенно, когда встал напротив, и его появление наконец вынудило девушку посмотреть сначала прямо перед собой, а после — в чужое лицо. — Я отчитываюсь только перед Ним. — В голосе ее прозвучало скупое уважение. Тишина была горькой и опасной, она удавкой обвивала горло, перебивала трахею. Здесь могут ударить. Могут убить. Но не рискнут. Никто из здесь находящихся не знает своего истинного местоположения на игральной доске. — Подстилка. Сомнительное оскорбление, которое нельзя ни проглотить, ни оспорить. Было бы, что защищать — чести не существует, есть только красивая обложка, которую хочется содрать, чтобы обнажить страницы, книжный корешок, буквы. По-настоящему узнать человека можно только если его убить. — Кончай с ней болтать, она ж «того», — ударил себя один из наемников по лбу кулаком под мрачный смех других. Поездки ничем не отличались друг от друга, только шутки менялись. Хорошо, что их слышали нужные уши — иной раз слишком длинный язык требовал укорочения. Шифра до сих пор была удивлена тому, что ей не резанули собственный — первая встреча с главарем прошла не так гладко, как хотелось бы, но выхода не было — она не могла позволить себе носить ненавистное созвучие букв. В дороге они проводили иной раз несколько суток. В это время ни о «помыться», ни о «поспать» речи практически не шло. Дремали как могли, перекусывали тем, что прихватили. Остановок практически не было, а если они и случались, то крайне редко. Тогда девушку непременно вызывали к Человеку В Маске вновь. Это произошло всего лишь через сутки. Грузовики затормозили посреди пустынной равнины под покровом ночи, и люди высыпались на свежий воздух, будто тараканы из банок, надеясь вдохнуть поглубже сжавшимися в комки легкими. Шифра осталась на своем месте, даже не пошевелившись, бледная, словно мертвец. Дрожащие губы, ломота в костях, гудящая голова. Преследующая ее благодаря запахам бензина и постоянной тряске интоксикация. — Тебя вызывают, — рыкнула мини-рация с пояса, работающая в обе стороны, но никогда ею не включаемая. Пора на «работу». Силы кончаются у всех, и даже Титанам нужны перерывы от бренности бытия. Человек В Маске — все еще человек, пускай и ведущий себя подобно Богу. С ним что-то не так, но девушка так и не смогла понять, что именно. Ясно только одно — он не может ни есть, ни пить, потому что никогда не снимает со своего лица причудливый прибор с парой резервуаров для какого-то вещества. Скорее всего — газа, но скорее его концентрата. На большее знаний Шифры не хватало. Снова нитка капельницы, размятое содержимое в прозрачном пакете, отсчет времени уже без книги. Нужно быть рядом. Нужно ждать. Только ноги ломятся. Он не ведет грузовик сам, хотя может, бытует в кузове, как в доме родном, и он ничем не отличается от той каморки, в которой главарь обитает обычно. Мужчина привык себя ограничивать, прямо как узник, только не тела — души. Аскетизм и милитаризм — эти два слова говорят о нем больше, чем можно понять. — Сядь. — Кивает на край ящика, полного оружия, которым пользуется каждый наемник, но не Человек В Маске. Девушка никогда не видела его ни с пистолетом, ни с автоматом, ни с дробовиком. В его руках не бывает даже ножей. — Я хочу тебя послушать, — говорит он медленно, хрипящее, привычно не смотря и не выражая интереса, каждое предложение — надежда, которую так легко отобрать, — если ты еще можешь говорить. Расскажи мне что-нибудь. — Столь емкое понятие развязывает руки, раскрывает кругозор. Переспрашивать не приходится. — Матушка рассказывала мне сказки, когда я была маленькой. — Шифра опустилась на предложенное место, глядя на то, как мерно жидкость перекочевывает в чужие вены. — Одна из них была про мальчика, пасшего стадо волов своего господина. — Зная, что никто не будет ее прерывать, она прикрыла глаза, ощущая озноб. — И как-то раз мимо мальчика проходил человек, посмотрел на него и увидел, что на нем одна только изорванная рубаха. И тогда он спросил его: «Это твои волы?» А мальчик ответил ему: «Нет, это волы моего хана». «Кем же ты ему приходишься?» «Я его батрак». — Незатейливая история в голове оживала, окрашивалась цветами радуги, являла незнакомые ранее лица. — …спросил тогда человек: «А сколько же он тебе платит?». А мальчик ответил: «Нисколько, он только кормит меня да одевает». Посмотрел на него прохожий с усмешкой и сказал: «Если одежда твоя так хороша, так что же ты ешь?». — Разве мальчику не было достаточно того, что он имеет? — в секундную паузу мягко вклинился хрипящий голос. — Ведь достанется каждому по вере его. — Он не выбирал свою веру, — пришлось отозваться, отвечая на вопрос сначала невпопад, но затем уже четче: — Но ему было достаточно. — А разве ее выбирают? — простой вопрос на мгновение загнал Шифру в тупик, но нужные мысли подыскались быстро. — Ее обретают. — Религиозные рассуждения никогда не были сильной стороной девушки, снявшей платок несколько месяцев назад для того, чтобы больше никогда его не надеть. Она не боялась показать свое лицо после того, как поняла, что взор Бога никогда не дотянется до кромешной тьмы, в которой Человек В Маске обитает. Слово «живет» совсем ему не походило. — Иной раз и она может тебя обрести, — загадочно ответил главарь наемников, но суть его слов утонула в полутьме, — добрая воспитательница. Ты все еще помнишь их прекрасные детские лица. Тогда скажи мне: их вера была сильна? — У них не было веры. — Глухо ответила Шифра. — Они надеялись. Это было… отчаяние. Единственная тема, способная взрезать по живому заскорузлые шрамы, пустить наружу по коже желтовато-белый гной, похожий на засахаренный творог. Обнажение — всегда больно, если не по любви. Под ноги ей упала книга, брошенная словно собаке. Девушка молча ее подобрала. «Отчаяние» под авторством Владимира Набокова, изданное в Америке в семьдесят восьмом году. Не так давно, если подумать. — Будешь читать вслух, пока не наступит утро. Потом я ее сожгу. — То ли издевательство, то ли злое предложение остаться — разбираться не было сил. Пробежавшись взглядом по оглавлению, Шифра коротко выдохнула, затем пройдясь до скамьи, на которой сидел Человек В Маске, привычно взявшись за трубку капельницы. — «Если бы я не был совершенно уверен…»