Я в твоих глазах

Пар оседал на идеально отпалированном дубе. Я принимал ванну битый час, только б отсрочить нудную рутину. Ну ладно, ещё и потому, что раньше такой роскоши я попросту не мог себе позволить. Но как бы не хотелось навечно слиться з гарячей водой, заменить раскрошенные конечности всё-таки надо было сегодня, каковы бы ни были мои желания. Раньше процес даже успокаивал, а сейчас отчего-то сложно было заставить себя опустить глаза на запчасти. Возможно, я просто отвык? Разленился. А может в кое-то веки смог забыть, что не имею настоящей плоти, и разрастающая трещина может стоить моего прикрытия. А свой образ я сейчас ценил чуть ли не больше, чем мир во всём мире. Стоило мне разобрать первые крепления, "нога" звонко стукнула о плитку пола. — ... Всё-таки хорошо, что она крепко спит. Не очень, что аж до позднего обеда, но позволительно с учётом вчерашнего. Я подобрал теперь хрупкую конечность, попытался найти хоть какие-то слова для нового ощущения. Потянулся за новой ногой, а та будто сама спешила встать на своё место: населилась на проклятие даже без креплений. Как ни крути, странно это. Конечно, части и раньше отделялись без особых усилий, да и новые неплохо вставали на места. Но сегодня ставить новые части отчего-то было куда легче. Зачарованный до плотности бора фарфор жадно вплетался в эфимерные дымчатые нити, крепления и суставы заполняли пробелы настолько, что я почти не ощущал гуляющего внутри воздуха. Голова приятно гудела, по телу бегал ток, а проклятье... молчало. — Е-его шля-япа ~ Уже чуть более умелое пение слабо доносилось из коридора. На ходу закрепляя последний сустав, я обмотался халатом и наконец вышел в спальню. — ~ не пойму-у-ААА! Смерти моей хочешь?! — я и не знал, что Мирай может подпрыгнуть до потолка. Сильно же она натренировалась... — Нельзя вот так из воздуха появляться! — Извини, — я подхватил лежавшее неподалеку полотенце. — думал, после стольких монстров, мой вид тебя уже вряд ли напугает. — растирая волосы, шёл к кровати за новыми вещами. Я не сразу заметил, как задел ногой чайный столик. Зато почувствовал. Коротко глянул на ногу. Видимых повреждений нет, да и не так сильно я ударил тот несчастный мизинец. Что не так то? — Эй, всё хорошо? — Мирай проследила за моим взглядом. — А, тот самый коварный уголок. Сочувствую. Не понимаю, почему оно печет? В заклятии на прочность я не мог ошибиться. Может с материалами что-то не так? Ага, и каким-то образом я запорол процес заливки, который проделывал с закрытыми глазами тысячи раз. Не-а. А даже если дело в них, других у меня нет, а новые мастерить долго, да и нужных составляющих тут не найти. Даже для отдалённо похожих основ для запчастей нужно будет найти инадзумского торговца за пределами Инадзумы. Почти невозможно. Я что, каждый удар теперь буду так чувствовать?.. — Эй... Я чуть не отпрянул от только приблизевшейся Мирай. Тепло, мягкость. Её рука у меня на лбу. — Перегрелся? Может и так. Не могу по-другому объяснить это полу-бредовое состояние. Разум наугад подбирал возможные реакции. Холод, боль, жесткость —, я скорее знал физические свойства, но те никогда не доходили до меня полностью, по-настоящему. Когда-то известные в теории, теперь такие настоящие они сводили с ума, заставляли бесприкословно себе довериться. Нежность девичьей ладони, неиссякаемый жар руки... Никогда не чувствовались так. В сознании рассеяной дымкой всплывало что-то до боли похожее: две фигуры, отрывки без того коротких фраз и невесомое касание. Я боялся снова оттолкнуть девушку, но прежней боли не было. Всего-навсего стало тоскливо, мрачно. И ужасно одиноко. Так, будто это чувство не преследовало меня всю жизнь, а только пришло, стоило ей оборвать касание. Инадзумка чуть расслабила руку, почти опустила. Почти. Я перехватил гарячюю ладонь и стиснул чуть ли не до скежета. Мирай собиралась что-то сказать, или задать очередной обеспокоеный вопрос, но я не мог просто так признаться в ощущении вызванным непонятно чем. Я виновато опустил голову и наослепь повел её в сторону терассы. — Странник. — она слегка сжала пальцы. — Что-то случилось? Всё. Поднявшийся, напоминающий вчерашний, ветер, расстерянная Мирай и я, всё ещё не понимающий в чём же дело. Скупнулся так, что стал похож человека? Ни материалы, ни заклинание, ничего же не менялось. Тогда почему её рука так греет? Я повернулся к девушке, нечаяно посмотрел прямо в глаза. А в их отражении увидел себя. Короткие прямые волосы, тонкая полоска губ, бледная пудра, имитирующая кожу. Ничего не менялось... или этого не заметил я. — Думаешь, со мной что-то случилось? Знаю, люди любят добавлять к схожим вопросам саркастичный тон, но мне правдо было интересно. Раз она спрашивала, то наверняка заметила что-то необычное, так? Но её хватка только обмякла, а она сама повернулась к дверям. Конечно же не знает. Вряд ли вообще понимает, почему я с утра не вылазил из ванны, тут же после этого стукнулся и теперь метаюсь как ошпаренный. Как можно расчитывать, что она знает про меня больше, чем я сам? Что хоть что-то про меня знает. Я всё ждал, пока она ни с того ни с сего начнет излагать мою биографию, факты неизвестные даже мне самому. Хотелось, чтобы я ошибался. Чтобы она проштудировала каждую мучившую меня мысль, процитировала все слова что я так боялся сказать. Чтобы она знала меня. И вдруг Мирай снова развернулась ко мне. — У тебя точно прибавилось аппетита. И ты стал меньше бурчать, когда я слишком долго стою на одном месте. Ещё... Она почти без остановки перечисляла всё то, что я делал в её присутствии. Новообретённые привычки, странные предпочтения — да, это она про шляпу — и прочие мелочи. Только благодаря ей я понял, как многое изменилось с нашей первой встречи. А тот день... он стал мне важным. Особенным. — И глаза у тебя стали ярче. Ветер стих. От вчерашней бури практически не осталось следа. Где-то внизу закрывался ресторан, на горизонте горные пики разрезали уплывающие тучи, а с неба к нам тянулись бесконечно далёкие звёзды. Но я видел лишь подрагивающую от вечерней прохлады Мирай. Я знал её только такой: голодной или сытой, уставшей или энергичной, раненной или целой. Понятия не имел ни о предпочтениях, ни о желаниях, ни даже о потребностях. По крайней мере, не по-настоящему. Выучив шаблон жизни обычного человека я уповал на то, что перечисленные факторы у всех одинаковые. Не исключено, что я был близок к правде, но мне самому не хотелось верить, что она точь-в-точь "обычная". Не после того, как позвала на край света, и уж тем более не после того, как спасла меня вчера. Я завёл её руку себе на плече, поднял туда же вторую, прижав девушку ближе. Ещё чуть-чуть. Она вжала голову в моё плече, а я уткнулся носом в её волосы. Может, я знал её куда больше, чем думал. Радостная или грустная, спокойная или злая. Добрая. Приготовила чудесный лагерь в горах. Заботливая. Нырнула в темноту, надеясь помочь. Чудесная. — Кажется, я знаю тебя. Мне показалось, что она не ответит, как вдруг Мирай повернула голову к небу и возразила: — Не всю. — я почувствовал, как её губы трогает улыбка. — Но когда-нибудь узнаешь. Слабый голос готов был улететь, зацепившись за падащую звезду. Такой грустный, натянутый. Хотелось утешить девушку, подбодрить и пообещать тысячу нелепых мелочей, только бы поднять ей настроение. Но мне ли не знать этот тон. Болезненное прошлое. Я мог ничего не знать о ней, но знал, как мучительно оно тянет за собой настоящее, как крошит надежду на будущее. Близко к мелодии колыбельной я прошептал: — Я буду ждать. Мирай услышала. Согревшись, в последний раз провела рукой по моей спине и отстранилась, повернувшись к небу.

". . . Посмотри . . ."