Глава 4. Маленькая философия утра

      Утро Гермионы Грейнджер-Крам, ведущего специалиста по рунам и ядам и талантливого стихийного мага, с некоторых пор начиналось одинаково.       Подъём — в шесть часов, за десять минут до будильника, вне зависимости от того, насколько сильно она вымоталась вечером накануне. Молчаливое наблюдение за проплывающими за окном облаками и первыми, едва заметными солнечными лучами — в тёплое время года. Созерцание кромешной тьмы — зимой.       Потом — нащупать у кровати любимые тапочки в шотландскую клетку, включить лампу в лучших скандинавских традициях, подавить широкий зевок и с полминуты полюбоваться мягким, тёплым светом. Следом — взмах палочкой, и под мелодичные переливы «музыки ветров» и тибетских чаш заняться йогой. И, конечно же, пообещать себе обязательно овладеть той самой стойкой на руках, которая упрямо ей не давалась.       А Грейнджер проигрывать не любила.       И сдаваться просто не умела.       После йоги она расчёсывала волосы деревянной расчёской, подолгу всматриваясь в собственное отражение в зеркале. Гламур она не накладывала никогда, макияж наносила лишь на особо важные министерские гала, требующие обязательного присутствия Аврората. Поэтому знала, что увидит в отражении: некогда яркий, а теперь упрямый, собранный взгляд, синие тени под глазами и искусанные губы. Ничего нового.       Она вздыхала, гасила лампу, доставала перьевую ручку с фиолетовыми чернилами — Лаванда утверждала, что фиолетовый цвет успокаивает, — раскрывала строгий чёрный ежедневник и садилась писать план на грядущий день.       Списки давали ей ощущение контроля над жизнью и временем.       И просто помогали дожить до завтрака.       Сегодня было воскресенье. Заслуженный выходной, который все приличные люди проводят, занимаясь любимыми делами в кругу семьи и друзей. Грейнджер давно уже не делила дни на рабочие и праздные. Если ей нужно было во что бы то ни стало завершить работу над очередным экспериментальным зельем или дописать за Гарри стопку рапортов, пока Тонкс не обрушила на него свой праведный гнев, она непременно это делала. Часто задерживалась в Аврорате до рассвета, а порой и вовсе засыпала за рабочим столом, уронив голову на сложенные отчёты.       Ей было ни к чему спешить домой. Там всегда бормотало о чём-то безразличное радио на кухне, капала вода из крана, который она всё никак не удосуживалась починить, молчали выстроившиеся в ряд кактусы на подоконнике в гостиной, а Крукшанкc лишь смотрел с осуждением, но не обижался.       Свою квартиру, однако, она любила. Любила тихой, благодарной привязанностью человека, слишком уставшего от собственных потерь, чтобы требовать от жизни большего. Гермиона жила в Хогсмиде, на спокойной улочке, в доме, облицованном диким камнем, с небольшим задним двором, где она выращивала помидоры и поливала сирень — любимое дерево Виктора.       Хогсмид сильно изменился, как и каждый из них в этом одновременно знакомом и чужом послевоенном мире. В Косом переулке открылись новые магазины. В «Розе и Короне», к примеру, подавали отличный глинтвейн и рагу с черносливом, и Грейнджер иногда позволяла себе ужин там по пятницам, не утруждая себя готовкой. Новый книжный, отстроенный на месте сгоревшего «Флориш и Блоттс», теперь мог похвастаться не только последними волшебными, но и маггловскими новинками. Особенно часто Гермиона заглядывала в секции детективов и книг по садоводству для любителей.       А в «Засахаренной сливе» подавали превосходный чай с бергамотом и ванилью и пончики с вишней. Туда она заходила каждый четверг после работы и подолгу сидела у окна, наблюдая за тем, как в сумерках загораются огни деревни.       Текущий список дел состоял всего из трёх пунктов:       1. Закончить «Волчье противоядие» для Ремуса.       2. Прогуляться вечером у Темзы.       3. Зайти к Рону и Лаванде (???).       Не то чтобы Грейнджер вела затворнический образ жизни, но если у неё находилась веская причина остаться дома или на работе, она именно так и поступала.       Закрыв ежедневник и аккуратно убрав его в верхний ящик стола, Гермиона потянулась, перевязала пояс махрового халата — единственной вольности, которую она себе позволяла, — и отправилась на кухню готовить завтрак и кормить Крукшанкса. Тот уже дважды заглядывал в спальню и недовольно мяукал, требуя свою порцию утиного паштета.       Завтрак она считала самой важной частью дня, поэтому подходила к его приготовлению почти со священной ритуальностью. Старая чугунная сковорода — подарок Марии, жены брата Виктора, на свадьбу. Жёлтое сливочное масло, два яйца, щепотка соли, красного перца и пахнущего Средиземноморьем орегано. Свежий хлеб, щедро намазанный яблочным вареньем. И джезва — подарок Гарри, привезённый из какой-то жутко безрассудной и одновременно ужасно важной алжирской миссии, где он пропадал вдвоём с Малфоем.       Джезву Гермиона берегла: она не мыслила своего утра без чашки чёрного кофе — без сахара, но со специями. С этой чашкой она садилась у окна и позволяла себе выпасть из жизни, наблюдая, как медленно просыпается её улица.       Вот открывает цветочную лавку пожилая волшебница в ярких одеждах и с цыганскими серьгами-кольцами. Она часто приветливо беседовала с Гермионой, когда та по средам покупала домой полевые цветы, и признавалась, как в юности мечтала сбежать с бродячим цирком.       Вот выгуливает своего французского бульдога по кличке Лакки бариста из «Засахаренной сливы» — магглорожденная, — и не отрываясь болтает по телефону со своим парнем.       А вот спешит на работу Луна Лонгботтом и каждый раз на мгновение задерживается у окон Гермионы, чтобы приветливо помахать ей рукой.       Гермиона медленно допивает кофе, открывает неизменную «Маленькую философию утра» и читает: «Держитесь себя. Держитесь надежды. И заводите часы, потому что завтра наступит новый день».       Она кивает своим мыслям, удовлетворённая таким советом. За окном всё выглядит так же, как и каждое утро, — а значит, жизнь идёт своим чередом.       Завершив обязательный утренний ритуал, Грейнджер погладила муркнувшего кота, медленно и со вкусом застегнула на все пуговицы тёмно-синюю аврорскую мантию, привычным за годы жестом поправила обручальное кольцо, сунула в карман запасную палочку — можжевеловую, с сердечной жилой дракона, — и с чистой совестью аппарировала на работу.       Работа не задаёт лишних вопросов. Она упорядочивает жизнь. Особенно в выходные.       Аврорат встретил её оглушающей тишиной, мерным гудением люминесцентных ламп под потолком и неизменным приветствием над дверями лифта: «Удачи, авроры, она вам понадобится».       Просто. Предсказуемо.       Если пойти прямо по коридору, упрёшься носом в кабинет Тонкс и Муди. После войны шумной ведьме с разноцветными волосами удалось не только выжить, но и занять место начальника отдела. Теперь она командовала кадетами и с завидным упорством норовила засунуть Гарри и Малфоя на задание покаверзнее — желательно такое, где им непременно понадобится помощь ведущего специалиста по зельям.       С некоторых пор Грейнджер предпочитала держаться особняком, но против прямого приказа, как говорится, не попрёшь.       Второй поворот направо неизменно выводил её к кабинету тех самых напарников — Поттера и Малфоя, которые за годы службы стали не разлей вода. По раскрываемости преступлений другим отделам оставалось им только завидовать. Гермиона окинула цепким взглядом привычный беспорядок на столе некогда лучшего друга и, в который раз, едва заметно улыбнулась, заметив очередной детский рисунок — у Малфоя.       Иногда она присоединялась к ним в дуэльном зале. Всё так перепуталось в их послевоенном мире: пока она с Виктором строила жизнь в Бостоне, здесь возникли новые связи, привычки, смыслы. Она до сих пор не могла точно определить, где именно потерялась нить от этого клубка.       Слева, в конце коридора, находилась кухня. И там была её любимая чашка с надписью: «Маффин — это оладушек, который решился поверить в чудо».       Простой и наивный подарок от Рона на Тайного Санту, в тот год, когда она вернулась в Аврорат. Гермиона ценила её — как и все свои якоря в этой жизни «после».       Грейнджер чёткими, выверенными движениями приготовила себе чашку масала-чая, плеснула щедрую порцию молока, дождалась, пока поверхность успокоится, сделала первый глоток — обжигающе-пряный — и только после этого отправилась в личную лабораторию.       Она скрывалась в полуподвальном помещении, соседствуя с теплицами. Здесь всегда было прохладно, пахло влажной землёй и сушёными корнями. Гермиона лично выращивала травы для зелий, много и часто советовалась с профессором Снейпом и Невиллом и пользовалась всеми богатствами блэковской библиотеки, радушно предоставленной вернувшимся с того света Сириусом.       Иногда ей казалось, что этот дом — сплошное недоразумение. Как и все они.       Память ехидно, без спроса, подсунула Гермионе воспоминание четырёхлетней давности.       В Министерском Отделе Тайн зафиксировали странную активность, исходящую от печально известной Арки Смерти. Служащие слышали голоса — неразборчивые, будто бы зовущие по имени. Из-под полога сыпались золотистые искры, то и дело налетал ледяной ветер, почти сбивавший с ног.       — Сущая чертовщина, — охарактеризовала происходящее Тонкс и отправила Малфоя с Поттером разбираться.       В помощь им прислали Рона, специализировавшегося на тёмных артефактах, и, разумеется, Грейнджер. Вряд ли здесь была замешана стихийная магия, но когда вся троица — плюс Малфой — снова собралась вместе, это казалось почти… правильным. Почти.       Беглый осмотр и диагностика показали: вокруг Арки установлен кровный барьер. И не придумавший ничего лучше Драко полоснул серебряным кинжалом себя по ладони, намереваясь деактивировать чары.       Он сказал это тем самым тоном — холодным, самоуверенным:       — Я тут самый древний и чистокровный. Наш род веками имел дело с тёмными проклятьями.       Высокомерие никуда не делось. Но, к ужасу Гермионы, он был прав.       То, что произошло дальше, до сих пор вызывало у неё больше вопросов, чем ответов. Полог взметнулся вверх, будто живой, ударил по лицу ледяным холодом — и Малфой исчез в Арке.       Просто исчез.       Грейнджер помнила, как закричала — резко, некрасиво, не разбирая слов. Помнила, как мысль разорвалась надвое: он недавно овдовел — и тут же, как удар под дых: его сын.       Что теперь?       Что она скажет Скорпиусу?       Рон, не обращая внимания на её крик, ощупывал ставшую зеркальной поверхность Арки. Гарри с остервенением пытался разбить её чарами. У него всегда были сложные отношения с этим артефактом. Смерть отзывалась в нём слишком лично.       Ровно через семь минут зеркало взорвалось сияющими искрами.       Ошеломлённая троица увидела Сириуса Блэка — живого, матерящегося и до боли настоящего. Он вытащил из Арки полуживого племянника. Малфой бредил, звал Асторию по имени, цеплялся за воздух, будто хотел снова попасть туда, где она осталась.       Он выжил. Оба выжили. Но это не было победой.       Как позже объяснял Сириус, а профессор Снейп с мрачным усердием естествоиспытателя подтверждал, банальная магия крови и дар анимагии сделали своё дело: кровь узнала кровь. Хранитель Изнанки, Чёрный Грим, просто вывел родственников обратно.       Сириус, как выяснилось, на самом деле никогда не умирал.       Гермиону часто приглашали на семейные праздники, когда Блэки и Поттеры собирались вместе. Шумные залы, музыка, вино. И порой она ловила взгляд Малфоя — через всю бальную залу, поверх голов и разговоров.       В этих взглядах не было вопросов.       Только знание.       В такие моменты она чувствовала с ним странную, почти болезненную солидарность. О том, как легко можно потерять всё — и как невозможно потом притворяться, что это прошло.       Вслух они об этом почти никогда не говорили.       Додумать следующую мысль о том, что её вообще-то вечером ждут на шумные посиделки, Гермиона не успела. У неё дрогнула рука с колбой, наполненной доверху измельчённым асфоделем, и она едва не просыпала его в котёл с «Волчьим противоядием». Всего одно неловкое движение — и зелье для Ремуса было бы безнадёжно испорчено на самой последней стадии.       Гермиона резко втянула воздух сквозь зубы. Злость, короткая и колючая, была направлена не на обстоятельства, а на себя. Она дала обещание помочь. А обещания она привыкла выполнять.       Усилием воли она возвела щиты окклюменции, обрезая мыслям путь, словно пережимая кровоток. Мир сузился до котла, медленного вращения ложки и нужной температуры. Руки снова стали твёрдыми, движения — безупречными. Зелье послушно легло в финальную формулу.       Ремус, к слову, теперь преподавал Защиту от Тёмных Искусств в Хогвартсе. Снять проклятие с должности помог Рон — спокойно, методично, без лишнего героизма. Гермиона иногда думала, что это и есть их общее послевоенное искусство: чинить сломанное тихо, не привлекая внимания.       Она вообще не узнавала мир, в который вернулась из Бостона.       Всё вокруг было знакомым — и при этом чужим. Как будто она оказалась гостьей на празднике, который начался без неё и давно шёл своим чередом. Она умела маячить на периферии, знала, как быть полезной, незаменимой даже, но разучилась находиться рядом. По-настоящему рядом.       Нет, друзья её не бросали. Никогда.       Просто она сама не хотела вмешиваться в их жизнь — с уже сложившимися привычками, семьями, детьми, общими воспоминаниями без неё. Аутсайдером быть легче. Безопаснее.       Хотя Лаванда утверждала, с присущей ей прямотой, что Грейнджер просто трусит. И что это нормально. И естественно. После всего, что она пережила.       Гермиона сняла котёл с огня, запечатала флакон, аккуратно подписала дату и состав. Потом долго мыла руки — дольше, чем требовалось, — словно смывая не остатки зелий, а липкое ощущение собственной отстранённости.       Она посмотрела на часы.       До вечера оставалось достаточно времени, чтобы придумать десяток уважительных причин не идти. Работа, усталость, нчинающийся дождь, отчёты, мигрень — все они были честными. Все — привычными.       И всё же мысль о тёплом доме, шуме голосов, Лаванде, которая непременно усадит её поближе, и Роне, который будет делать вид, что всё совершенно обычно, не уходила. Иногда, подумала Гермиона, самое сложное зелье — это шаг вперёд.       Даже если ты понятия не имеешь, что именно он изменит.       Она не приняла решение сразу.       Но впервые за долгое время — не стала от него отворачиваться.       Их еженедельные посиделки тоже были рутиной.       А рутина, как Гермиона давно знала, оставалась лучшим лекарством от одиночества.