Глава 5. Стая

      Солнце медленно клонилось к закату, любопытно сквозя сквозь витражные окна Министерских теплиц. Здесь всегда было тепло, и в воздухе влажно пахло взрыхлённой землёй. Орхидеи дружно цвели по соседству с банановыми деревьями. По кувшинкам скакали зелёные лягушки, оглашая кваканьем тёплые вечера, когда Грейнджер случалось засиживаться допоздна. Тюльпаны, казалось, цвели круглый год, радуя глаз богатством оттенков. Ночная фиалка любопытно тянулась в ночь, словно пытаясь разглядеть в высоких стрельчатых сводах первые звёзды.       Грейнджер любила теплицы. Считала их — нет, не очередным проектом на волне неуёмной энергии и желания во что бы то ни стало сделать мир лучше. Подобными комплексами она давно уже не страдала.       Просто растения не требовали от неё быть безупречной. Не смотрели с осуждением, когда она оступалась или ошибалась. Не напоминали о том, что она проиграла собственную жизнь в шаге от победы.       Они просто были.       И с тихой, почти упрямой щедростью отвечали на заботу — если ты давал им воду, свет и время.       Контроль здесь был иным. Не жёстким, не насильственным. Не тем, что сжимает горло и не даёт дышать.       Контроль заключался в простых, повторяющихся действиях: вовремя полить, проверить почву, убрать сухие листья, пересадить, если стало тесно. Сделал — и мир не рушился. Ошибся — можно было попробовать снова.       Когда Лаванда терпеливо и настойчиво, со свойственной всем целителям навязчивостью, повторяла, что Гермионе нужны всего две вещи, чтобы помочь себе пережить потерю мужа — рутина и новое хобби, — Гермиона её послушала.       Рутину она любила ещё со времён Хогвартса. Списки. Конспекты, разложенные по цветам. Учебники, выстроенные по степени сложности. План подготовки к выпускным экзаменам, составленный ещё в начале первого курса. Это давало ощущение контроля — пусть иллюзорного, но спасительного. Возможность удержать пёструю, хаотичную круговерть жизни, в которую её угораздило угодить.       Возможность сказать себе: вот здесь — порядок, а значит, я справлюсь.       И именно это умение — держаться за малое, измеримое и повторяемое — помогло ей встать на ноги много лет спустя. Когда большего контроля не осталось вовсе.       Гермиона любила отдыхать в теплицах после напряжённого дня — особенно после тяжёлой недели, когда, казалось, весь Аврорат разом сбрасывал на её плечи все «не терпящие отлагательств» запросы на укрепляющие и нейтрализирующие зелья и прочие радости её нелёгкой работы. Погасив пламя под котлом и наложив на микстуры, декокты и эликсиры стабилизирующие чары, Гермиона снимала с крючка рабочий фартук, доставала из ящика припрятанные там секатор и потёртую пару перчаток, и шла сюда.       Поработать.       Рассадить любимую колонию кактусов.       Подрыхлить розы.       И просто помолчать.       Здесь, в тишине, мягком жужжании ламп и негромком журчании воды она ненадолго забывала обо всём и позволяла себе глубокий, полноценный вдох — редкую роскошь. Сегодня же Грейнджер, как обычно, ждали другие дела. Жизнь за пределами Аврората. И друзья, которые настойчиво звали её в гости. В глубине души она была им очень благодарна, но именно сегодня придумывала сто и одну причину отправиться бродить по ночному Лондону, наблюдая, как дыхание превращается в облачка пара в морозном воздухе.       Скоро годовщина.       И ей не хотелось даже делать вид, что она живёт дальше.       Однако ни Лаванда, ни Джинни ей не простили бы очередного приступа самоизоляции. Они вообще мало что ей прощали — из заботы, из любви, из упрямого желания удержать рядом. Иногда Гермионе казалось, что именно так и выглядит семья: люди, которые не дают тебе исчезнуть, даже когда ты отчаянно этого хочешь.       Отложив в сторону оранжевую лейку и отряхнув руки о передник, Гермиона выпрямилась, наложила на подснежники фертильные чары, ещё раз осмотрела теплицы цепким, профессиональным взглядом и вышла в коридор. Прижалась спиной к двери, тихо жужжащей под её чарами, и прикрыла глаза.       Её ждала их странная семья — собранная из осколков, боли, утрат и упрямой верности друг другу.       И она не имела права их подвести.       В конце концов, все они хотели как лучше.       Просто учились этому заново.

***

      А в это время, на другом конце Лондона, высунув от усердия язык и подпрыгивая на одной ноге, Скорпиус безнадёжно пытался одновременно попасть в джинсы и натянуть вязаный свитер с крупной снежинкой — подарок крестной Джинни на прошлый Йоль. Манжета упрямо цеплялась за большой палец, ткань скручивалась, и мальчик сердито фыркал, теряя равновесие.       Драко наблюдал за этим краем глаза, вытирая столешницу медленными, выверенными движениями. Кухня уже блестела — раковина пустая, тарелки убраны, на плите остывала сковорода после позднего завтрака, плавно перетёкшего в ранний обед. Он был, как всегда, безупречно одет: тёмно-зелёная рубашка без единой складки, аккуратно закатанные рукава, тонкий, дорогой парфюм — привычный, проверенный, почти броня.       — Не спеши, — сказал он, не повышая голоса, когда Скорпиус снова едва не грохнулся. — Джинсы никуда не уйдут.       Он любил такие воскресные дни. Медленные. Тягучие. Когда даже время, казалось, притормаживало, позволяя жизни течь своим чередом, без резких поворотов и команд «срочно». К вечеру, конечно, перфекциониста внутри Малфоя неизбежно накроет понедельничным синдромом — мыслями о графиках, отчётах и дежурствах. Но сегодня этому не было места.       Сегодня можно было жарить блинчики и переворачивать их в последний момент, наблюдая, как Скорпиус, перепачкав нос шоколадной пастой, будет уплетать их с таким сосредоточенным удовольствием, словно это важнейшее дело на свете.       — Лучше, чем у gran-père Северуса! — с полной серьёзностью заявил бы он.       А Драко сделал бы вид, что подобная оценка его нисколько не тронула, хотя уголок рта всё равно предательски дрогнул бы.       Можно было не спеша пить чёрный кофе, дав ему остыть ровно до нужной температуры, и слушать концерт по заявкам по радио, где ведущий ошибался в фамилиях, а старые песни звучали чуть хрипловато, но неизменно искренне. Можно было беседовать с сыном обо всём подряд — о динозаврах, школьных глупостях, о том, кто сильнее, дракон или василиск, — и между делом собираться на вечерние посиделки к друзьям.       Малфой поймал себя на мысли, что если бы кто-то много лет назад сказал ему, что он будет работать бок о бок с Поттером и не представлять службы без этой дружбы; что Джиневра станет крёстной его сына; что он будет играть в шахматы с Роном — и стабильно проигрывать; что Лаванда станет лечить его упрямую голову лучше любых заклятий, — он бы рассмеялся в лицо.       Или решил бы, что сошёл с ума.       Но сейчас он просто аккуратно сложил кухонное полотенце, положил его на место и на секунду задержал руку на спинке стула.       Сегодня он был благодарен. По-настоящему.       Они были рядом, когда не стало Астории.       Не исчезли после похорон.       Не растворились со временем.       И оставались с ними до сих пор — тихо, без громких слов, просто занимая своё место в их жизни.       Окинув кухню удовлетворённым взглядом, Малфой машинально выровнял край салфетки, поправил на Скорпиусе воротник — чуть стряхнул с плеча крошку сахара — и только после этого позволил себе надеть любимую серую безрукавку. Ткань мягко легла по фигуре, привычно, как доспех, который не давит. Со стола он забрал коробку с лимонными пирожными — Лаванда любила именно такие, с кислинкой, — проверил, плотно ли закрыта крышка, и сунул её подмышку.       — Пора идти, Скорп. Ал и Роузи уже тебя заждались. Кто сегодня выиграет в волшебное домино?       Скорпиус тут же задрал подбородок, почти как он сам когда-то — зеркально, узнаваемо.       — Конечно же, я! — заявил он с полной уверенностью. — А потом устроим полёты на метле? Правда же, пап?       Малфой уже тянулся к дверной ручке, но на секунду остановился. Его взгляд зацепился за окно. За стеклом небо полыхало алыми всполохами, будто кто-то рассыпал по горизонту угли. Такой закат всегда означал снег — тяжёлый, липкий, с ветром. Он машинально отметил это, как отмечал всё: погоду, риски, возможные исходы.       Потом он посмотрел на сына — на подпрыгивающего от нетерпения, живого, слишком тёплого для этого холодного мира.       — Не знаю, сын, — сказал он уже тише. — Может пойти снег. Я не хочу, чтобы ты заболел.       Скорпиус пожал плечами — легко, беззаботно, так, как умеют только дети, ещё не научившиеся бояться наперёд.       — Тогда тётя Лав сделает нам горячий шоколад, — тут же нашёл он выход, — а мы попросим мисс Грейнджер почитать нам скандинавские сказки.       Драко замер ровно на вдохе. Коробка с пирожными чуть сильнее прижалась к боку. Он моргнул — один раз, слишком медленно.       — Мисс Грейнджер тоже придёт? — переспросил он, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно.       Скорпиус энергично кивнул, уже натягивая шарф.       — Да! Ал говорит, она обещала нас всех отвести на выставку по Древнему Египту. И что крёстная давно звала её в гости.       Что-то внутри Малфоя едва заметно сдвинулось — не болью, нет. Скорее напряжением, как мышца, о существовании которой забываешь, пока она вдруг не напомнит о себе. Он на секунду сжал пальцы, потом разжал. Выдохнул.       — Вот как, — сказал он и открыл дверь.       Холодный воздух скользнул в прихожую, пахнущий снегом и вечером. Драко пропустил сына вперёд, привычно положив ладонь ему на плечо — коротко, уверенно. Проверка. Контакт. Якорь.       Их жизнь шла дальше.       Не легко.       Не прямо.       Но — шла.       И они двигались вместе с ней.

***

      Дом Лаванды и Рона располагался в волшебной части Ричмонда. Здесь всегда было спокойно: воздух пах полевыми цветами, влажной землёй и чем-то овощным — так пахнут огородики, за которыми действительно ухаживают. Весной здесь с размахом цвели плодовые деревья, а зимой без всякого стеснения наряжали ёлки — щедро, чуть чрезмерно, по-уизлевски.       Коттедж был небольшим, но сразу производил впечатление дома, в котором живут, а не позируют. Два этажа, настоящие комнаты на чердаке — там дети «стаи» пропадали часами, — и камин во всю стену. У камина Малфой, Уизли и Поттер пили коньяк и играли в шахматы, споря до хрипоты. Драко особенно любил пламя: оно затягивало взгляд, выравнивало дыхание, расставляло мысли по местам без его прямого участия.       Зелёные ставни в средиземноморском стиле, аккуратные, но не вычурные, и роскошные туи перед домом. Таким, пожалуй, и должен выглядеть семейный особняк — живой, немного шумный, с отпечатками времени. Рон и Лаванда им гордились, и это чувствовалось во всём.       Малфой с кривой усмешкой вспомнил, как когда-то белил здесь потолки и стены вместе с Поттером — на спор, «кто кого». Он тогда выиграл. А на следующий день не смог разогнуться из-за радикулита. Мысль об этом неожиданно согрела: тело всё помнило, значит, он и правда был здесь.       Охранные щиты вздрогнули — едва заметно, но ощутимо, — и Драко машинально напряг плечи, прежде чем понял, что это всего лишь приветствие. Дверь распахнулась с шумом, и в лицо ударили свет и звук.       Ал и Роузи вылетели навстречу, едва не сбив Скорпиуса с ног. Лаванда вышла следом — в домашнем, с заплетёнными в косу волосами, с той самой улыбкой, которая мгновенно снимала половину напряжения. Из-за её плеча раздался голос Джинни — нетерпеливый, резкий, живой:       — Где вас носит? Мы уже заждались, всё остывает!       Скорпиус, не останавливаясь, прокричал в ответ, уже несясь по покрытой инеем дорожке:       — Мы купили пирожные, крёстная!       — Вы прощены, — тут же сменила тон Джиневра, и Малфой поймал себя на том, что улыбается.       Он поравнялся с женщинами, привычно, без пафоса, обнял сначала Лаванду, потом Джинни, коснулся щекой щеки — жест старый, выученный, но искренний. Лаванда шутливо отмахнулась от его «аристократических манер», но всё равно слегка зарделась.       — Заходите, все уже за столом, — сказала она, и, понизив голос, добавила: — Гермиона принесла яблочный пирог. Свой. Фирменный.       Слова легли как будто между делом, но Малфой всё равно почувствовал, как внутри что-то коротко щёлкнуло. Он кивнул — слишком ровно — и снял перчатки, аккуратно сложив их, прежде чем убрать в карман.       Он ещё не успел толком раздеться, как оказался внутри — в шуме голосов, детском смехе, в плотном, тёплом воздухе, насыщенном запахами жаркого, специй и свежей выпечки. Дом жил своей жизнью, и Драко позволил этому течению подхватить себя.       Плечи понемногу опустились.       Дыхание выровнялось.       Он был здесь.       И его здесь ждали.