Глава 27. "Ладный змей"

      Утро в Бретани выплывало из-за горизонта медленно, даже слегка лениво. Солнце золотило песчаную кромку, волны мягко накатывали на берег, оставляя за собой невесомую белую пену. Птицы только-только просыпались. Мягкий здешний климат расслаблял и заставлял на время поверить, что они вовсе не в середине зимы и весна прячется где-то за поворотом.       Малфой встал на заре, когда дом ещё спал. Проверил подарки под ёлкой, убедился, что Йольский кот выпил своё молоко, и убрал кухню после вчерашнего празднования. Вечер затянулся до глубокой ночи. В окно уже вовсю светили серебряные звёзды, а они всё сидели в гостиной, наблюдали за танцем пламени в камине и потягивали красное вино с травами и специями. Скорпиус пил свой горячий шоколад и отказывался идти спать совершенно. И только напоминание о том, что кот ни за что не придёт, пока в гостиной полно людей, заставило его нехотя согласиться на ванну с пеной и тёплую пижаму.       И вот теперь все домашние ещё мирно спали, а Драко уже босиком бежал по пляжу, наслаждаясь тем, как ветер растрепал его некогда безупречную причёску и как холодная вода обжигает пятки. Он любил свою рутину, спорт и обязательный утренний кофе. Эти нехитрые ритуалы напоминали: он всё-таки хозяин своей жизни, а не случайный гость, забредший на огонёк и задержавшийся на ночь. Да и время, проведённое на природе, помогало привести мысли в порядок. А подумать за последние дни было о чём.       Например о том, сколько раз за утро его рука тянулась к телефону, чтобы написать Грейнджер, и сколько раз он сам себя одёргивал. Во-первых, в её болгарской деревне совершенно не работал роуминг. Во-вторых, она свой телефон, может, и зачаровала, чтобы работал в любых условиях, — Драко подобными чарами не располагал. В-третьих, она на каникулах, её окружают близкие люди, и вряд ли она так уж жаждет узнать о его зацепках по расследованию. Малфой отругал себя и решил вечером послать ей Патронуса. Спросить, как дела, и поделиться новостями.       А пока он остановился, вошёл по щиколотку в воду и закрыл глаза. Смешно сказать, последний раз он флиртовал с женщиной, когда им с Асторией было по девятнадцать лет. Да и то в кругах чистокровных цветы, стихи и выход в свет вряд ли считались флиртом. И вот теперь его мысли раз за разом возвращались к Гермионе, почти не удивляя его самого. Он, признаться, чего-то подобного и ожидал. Они всегда были на периферии, как перпендикулярные прямые, которые наконец-то пересеклись. Общие друзья, вечные посиделки, свадьбы, рождения детей, крестины, похороны, переезды и возвращения. Множество раз они сталкивались на работе и бесконечное число раз ловили взгляды друг друга на министерских приёмах. У них просто не было времени узнать друг друга получше. А когда такая возможность наконец выдалась, Драко осознал, что не так уж разительно они с Грейнджер и отличались.       Оба были хорошо образованы и постоянно работали над повышением квалификации. Оба — специалисты в своей отрасли, часто консультирующие коллег дома и за рубежом. Оба не любили и не умели проигрывать. Оба делили схожие потери. Оба прошли одну и ту же войну и выжили. Оба предпочитали сначала наблюдать и делать выводы и только потом бросаться в гущу событий. Оба любили готовить, занимались простыми и понятными хобби, читали книги. И оба очень хотели попытаться начать всё заново.       Малфой загадал, чтобы у них получилось.

***

      А в это время Гермиона, так же поднявшаяся с первыми лучами солнца, сидела во дворе и наслаждалась своей первой чашкой кофе. Небольшой морозец покусывал нос и щёки, из печной трубы вился вверх синеватый дымок, кудахтали куры и похрапывала соседская лошадь. На Грейнджер был бабушкин тулуп из овчины, она грела ладони о глиняную кружку, и в голове впервые за долгое время не роилась сотня мыслей в секунду.       Она то и дело одёргивала себя, когда руки чесались взять телефон и позвонить Малфою. Было ясно, что на бретонских берегах не работает роуминг, а переполошить всю его семью своим огненным фениксом она постеснялась. К тому же её ужасно дорогая копия «Маленьких женщин» и рисунок Крукшанкса, которые на рассвете доставила амбарная сова — страшно серьёзная, хоть и слегка взъерошенная, — приятно грели сердце. О стоимости такого подарка Гермиона предпочитала не задумываться. Представилось, как Малфой посмотрит свысока и ответит, слегка растягивая слова: «Я могу и умею радовать тех, кто мне дорог, Грейнджер, потому простого «спасибо» будет достаточно».       Ей действительно хотелось рассказать ему всё-всё. Множество маленьких событий произошло за эти несколько дней, и их зацепки вдруг начали выстраиваться в ровный ряд. Например, недавняя церковная служба, где традиционные молитвы смешались с языческими напевами, натолкнула Гермиону на интересную мысль. Каждое слово, фраза — будь то мантры или повторяющийся иной речитатив — подчинялись определённому коду, влияя и на состояние заклинающего, и на исход ритуала или молитвы. Играли здесь роль и стихии. Низкие музыкальные тона усиливали дождь, ветер и снег, высокие, подобные шаманским камланиям, вызывали солнце. Вспомнилась метель в Ливерпуле, которую некто превратил в «сторожевую собаку»; тогда чуть слышно звенели на ветру колокольчики, меняя силу и направление воздуха. И теперь Гермиона поняла, что одним из элементов ритуала была музыка.       К тому же вчера приехали брат Виктора Павел и его жена Мария. Павел служил в Софии аврором, но специализировался в основном на языческой магии, знаках и символах. Мария была отличной травницей. Конечно, Гермиона не могла не воспользоваться моментом и твёрдо решила рассказать им о своём текущем расследовании и спросить совета.       Грейнджер сошла с крыльца и медленно пошла по двору, наблюдая, как банник Ивко метёт занесённые снегом тропинки, как Живко несёт коромысло с вёдрами от колодца и как медленно встаёт солнце. Бабушка Лида ещё с ночи убежала к соседке помогать принимать роды у коровы, остальные домочадцы ещё мирно спали. Гермиона же стремилась соблюдать собственный распорядок, да и просто любила пить кофе в тишине и на свежем воздухе.

***

      К обеду дом наполнился голосами детей, непринуждёнными разговорами взрослых и приятной семейной суетой.       На плите шипела сковорода — Гермиона ловко переворачивала блины, стараясь, чтобы ни один не порвался. Тесто получилось тонким, почти кружевным, и каждый блин ложился на тарелку золотистой стопкой, исходя паром и сладковатым запахом топлёного масла. Племянники крутились рядом и таскали угощение с тарелки под замечания родителей.       — Ещё один, и ты официально считаешься болгаркой, — усмехнулся Павел, аккуратно сворачивая виноградный лист вокруг начинки.       Он действительно был очень похож на Виктора — широкие плечи, тёмные волосы, внимательный, чуть тяжёлый взгляд. Но в отличие от брата в нём чувствовалась более мягкая, земная основательность. Его ладони двигались уверенно и бережно, когда он фаршировал долму — рис, зелень, баранина, специи. Он работал так, будто собирал не блюдо, а творил ритуал.       Мария стояла у деревянного стола у окна. Свет падал ей на волосы — русые, собранные в низкий пучок, из которого выбивались тонкие пряди. Она формировала котлеты из пряного фарша, добавляя мелко рубленую петрушку и щепотку перца из маленькой керамической баночки. Мария была из тех женщин, у которых движения всегда размеренны, но точны. В ней не было ни капли суеты — только ритм. И когда она говорила, казалось, будто продолжает древнюю историю, а не просто поддерживает разговор.       Живко тем временем старательно мёл пол, периодически останавливаясь, чтобы подслушать.       — Так что ты говорила про орнамент? — напомнил Павел, не поднимая глаз.       Гермиона перевернула блин.       — В нескольких делах встречается повторяющийся мотив. Вышивка, резьба по дереву, даже гравировка на серебре. Не декоративная, знаешь… как будто схема.       Мария кивнула.       — Потому что это и есть схема. В болгарских вышивках нет случайных линий. Каждый стежок — как нота. Видела ромб с точкой внутри?       — Да.       — Это «утроба земли». Символ сохранения. Его вышивали на детских рубашках, на подоле, ближе к телу. Чтобы ребёнок «держался» мира.       Павел подхватил:       — А если ромб разомкнут? Или точка вынесена за пределы?       Гермиона замерла с половником.       — Тогда что?       — Тогда это уже не сохранение, а переход, — спокойно ответил он. — Разрыв контура. Намёк на движение наружу.       Мария положила первую партию котлет на противень.       — Мы не разделяем магию на «высокую» и «низкую», — добавила она. — Всё — в повторе. В быту. У всего своя роль. Вот куклы-обереги, например.       — Без лица, — кивнул Павел.       — Без лица, — подтвердила Мария. — Потому что открытое лицо — это всегда риск сглаза. А оберег должен быть закрыт. Их делали из старой одежды матери или бабушки. Перевязывали красной нитью — по часовой стрелке. Ни одного узла — только обмотка. Узел — это фиксация, а защита должна дышать.       Живко перестал мести.       — Девка дело говорит, — вставил он с важным видом.       — Таковы правила, — поправила Мария с улыбкой. — Сам знаешь.       Гермиона быстро смазала сковороду и вылила новую порцию теста.       — А травы?       Мария оживилась.       — Травы — это характер. Полынь — очищение, но резкое. Чабрец — мягкая защита дома. Зверобой — от дурного глаза, но если переборщить — начнёт «кусаться». Мы никогда не кладём травы просто так. Их нужно «разбудить».       — Потрогать? — уточнила Гермиона.       — Подышать на них. Назвать по имени. Сказать, зачем берёшь.       Павел усмехнулся.       — Британцы любят формулы. Мы любим разговор.       Гермиона рассмеялась.       — Это многое объясняет.       Он аккуратно уложил последнюю долму в казан.       — Есть ещё один момент, — сказал Павел уже серьёзнее. — Орнамент всегда связан со стихией. Если узор угловатый, ломаный — это огонь или молния. Волнистый — вода. Крестовой — воздух и ветер. А если в центре — древо, с корнями и кроной, — это связь поколений.       Мария подошла ближе.       — Иногда люди не понимают, что вышивают. Повторяют за родными. Но магия помнит.       В этот момент хлопнула калитка. Во двор вошла бабушка Лида — раскрасневшаяся от мороза, с узелком в руках.       — Съседката дала сушени ябълки, — объявила она, снимая платок. — И сказала передать, что сегодня ветер «не простой».       — Как это? — спросила Гермиона.       Бабушка прошла на кухню, оглядела приготовления, одобрительно кивнула.       — Когда ветер меняет голос, значит, граница тонкая. В такие дни нельзя оставлять иглу в ткани на ночь, слишком громко разговаривать. И куклу хранить без повязки.       Павел переглянулся с Марией.       — Ты же не рассказывала ей? — тихо спросил он.       — Нет, — покачала головой Гермиона.       Бабушка сняла тулуп, повесила его у печки.       — А что рассказывать? Солнцестояние. День, когда всё слышит лучше обычного.       Она подошла к столу, взяла один из блинов, свернула его с творогом и мёдом.       — Магия — это не гром. Это привычка. Если каждый день говоришь миру, что он держит тебя, — он будет держать. Если каждый день боишься — он услышит и это.       Гермиона почувствовала, как слова ложатся куда-то глубже теории.       — А если человек повторяет один и тот же узор… не понимая, что меняет его смысл?       Бабушка посмотрела на неё внимательно.       — Тогда узор начинает менять человека.       На кухне стало тихо — только шипели котлеты в духовке да потрескивали дрова.       Мария первой нарушила молчание:       — Принеси-ка ту коробку, Живко.       Домовой метнулся в кладовую и вернулся с деревянным ящичком. Внутри лежали маленькие тряпичные куклы — без лиц, перевязанные красной и чёрной ниткой. У некоторых к груди были пришиты крошечные мешочки.       — Соль и сушёная лаванда, — пояснила Мария. — Для сна. А вот эта — с тысячелистником. Для дороги.       Гермиона осторожно взяла одну.       — Они… работают?       Павел усмехнулся.       — Вопрос не в том, работают ли. Вопрос — во что верит тот, кто их делает.       Бабушка хмыкнула.       — И во что верит тот, кто получает.       Гермиона аккуратно вернула куклу на место.       В её голове постепенно выстраивалась новая линия. Не про разрыв. Не про грубое вмешательство. А про тихое, повторяющееся действие. Про орнамент, который можно чуть изменить — и смысл уедет в другую сторону.       Блин на сковороде подрумянился слишком сильно.       — Ой, — выдохнула она и поспешно перевернула его.       Мария улыбнулась.       — Видишь? Стоит отвлечься — и край подгорает.       Павел закрыл крышку казана.       — С магией так же.       За окном ветер действительно сменил тон — стал ниже, протяжнее.       И Гермиона вдруг ясно поняла: искать нужно не всплеск силы, а изменение ритма. Там, где привычный узор вдруг сбился на полтона.       И, возможно, где-то у моря в этот самый момент кто-то тоже прислушивался к ветру.

***

      Оба хотели попытаться начать всё заново.       Мысль прозвучала почти кощунственно — слишком светло для человека, привыкшего рассчитывать жизнь на сто шагов вперёд. Драко усмехнулся сам себе, открыл глаза и посмотрел на линию горизонта. Море не обещало ничего. Оно просто было. Дышало, двигалось, принимало и возвращало.       Он провёл ладонью по воде — холод обжёг, но не оттолкнул.       — Стоит рискнуть, — пробормотал он, имея в виду не море.       Ветер ответил порывом.       Вернувшись к дому, он замедлил шаг. Из трубы уже тянулся тонкий дым. Кто-то проснулся. Наверняка мать — она всегда чувствовала утро раньше остальных.       Завтрак был неспешным.       Скорпиус спустился первым — взъерошенный, в пижаме с морскими коньками, и сразу кинулся к ёлке.       — Он приходил! — торжественно объявил он, обнаружив аккуратно оставленные подарки. — И молоко выпил!       — Разумеется, — невозмутимо произнёс Северус, разливая кофе. — Йольский кот уважает дисциплину.       Нарцисса только улыбнулась, наблюдая, как внук осторожно разворачивает бумагу.       Шуршание, смех, удивлённые возгласы.       Компас Драко вызвал особый восторг. Скорпиус долго вертел его в руках, щёлкал крышкой, наблюдал, как стрелка стабилизируется.       — Он не волшебный? — спросил он.       — Нет, — ответил Драко. — Он честный. Показывает направление, если ты чуть сбился с пути.       Северус хмыкнул одобрительно.       Нарцисса получила шаль цвета морской волны и провела по ней пальцами, восхищённо оценивая ткань.       — Красивая… как море, — сказала она тихо.       — Ты всегда его любила, — ответил Драко.       Кольцо с родовым камнем Северуса — гранатом — она надела без лишних слов. Камень мягко поймал утренний свет.       Скорпиус вручил деду рисунок "Grand-père et la mer". Северус смотрел на него чуть дольше, чем позволяла его репутация, затем аккуратно поставил к стене у книжной полки.       — Перспектива верная, — произнёс он. — Море живое.       — Оно и правда живое, — серьёзно кивнул мальчик.

***

      Позже, когда дом на мгновение опустел — Скорпиус убежал проверять, не удастся ли поймать парочку крабов, Северус отправился в сад, — Драко задержался в гостиной.       Он сам не понял, почему взгляд остановился на старом портрете. На нём были трое. Люциус — статный, холодно-изящный, с привычной надменной полуулыбкой. Нарцисса, одетая в лёгкое летнее платье, казалась почти невесомой. И он сам — маленький, серьёзный мальчик в бархатном костюмчике и с безупречной осанкой. Раньше портрет двигался. Едва заметно. Люциус поправлял манжету. Мать склонялась к ребёнку. Маленький Драко поворачивал голову. Теперь изображения замерли, застыв во времени.       Он подошёл ближе.       — Он больше не двигается, — сказал он негромко, не оборачиваясь.       — Нет, — спокойно ответила Нарцисса, наслаждаясь чашкой чая у огня.       — А почему?       Она подошла ближе, встала рядом, чуть касаясь его плеча.       — Этот портрет был завязан на клятве. На брачной магии и родовом контуре. Когда я вышла замуж во второй раз, связь с той жизнью завершилась. Не разрушилась, нет… просто завершилась.       — И движение остановилось.       — Да.       В её голосе не было ни сожаления, ни облегчения. Только принятие.       — Прошлое остаётся, — добавила она. — Но оно больше не удерживает нас.       Драко смотрел на застывшего отца и вдруг понял, что не чувствует прежней скованности. Ни злости. Ни страха. Только дистанцию.       — Ты не жалеешь? — спросил он тихо.       Нарцисса повернулась к нему лицом.       — Я выбрала жить, Драко. Это всегда немного больно. Но правильно.       Он кивнул. И в этот момент странная мысль соединилась с воспоминанием. Мать, склонившаяся над вышиванием и напевающая мелодии на древних языках. Отголоски забытых песен, когда он был маленьким и не мог уснуть. Астория. Её голос, прорезающий тишину их дома, и колыбельные, которые она пела Скорпиусу.       Он вспомнил, как повторялись одни и те же строки. Как она обязательно вплетала имя сына. Как на подоконнике всегда стояла чаша с солью. Как на наволочке был вышит едва заметный орнамент. Это не было просто материнской нежностью. Это был ритуал. Мягкий. Повторяющийся. Закрепляющий.       Она не открывала дверей. Она укрепляла границу.       — Мам, могли ли колыбельные быть обережным ритуалом? — вдруг спросил он, ещё сам не до конца понимая.       — Всё может быть ритуалом, Драко, — ответила Нарцисса. — Некоторые женщины поют. Некоторые — шьют. Некоторые произносят заговоры. Но если они любят — они всегда защищают.       Драко прикрыл глаза на секунду. Это простое открытие потрясло его до глубины души.       — Ты тоже часто пела мне в детстве, — прошептал он. — И Скорпиусу до сих пор поёшь.       — Я же твоя мать, дорогой, — беспечно отозвалась Нарцисса и вернулась к своей вышивке.

***

      День клонился к закату, окрашивая небо яркими красными всполохами. Пророчили затяжные морозы и новые снегопады. В доме как раз садились ужинать, когда Гермиона попросила ненадолго её извинить и скрылась во дворе под раскидистой яблоней.       Она повертела в пальцах волшебную палочку и сделала глубокий вдох.       — Как девчонка, великий Мерлин, а ещё аврор! — пробурчала себе под нос.       В воздухе сверкнула дуга, и в следующую секунду ей на руку опустился феникс, искрясь золотистым светом в нарождающихся сумерках.       — Во-первых, спасибо за подарок. Он ужасно дорогой, но я уже знаю, что ты ответишь, потому даже вредничать не буду. Крукс оценит свой портрет, а кактус займёт почётное место на моём рабочем столе. Надеюсь, тебе понравятся приключения комиссара Мегрэ и ты почитаешь мне вслух на французском. А Скорпиуса порадует «Магическая история Древнего Египта». Во-вторых — и это если очень кратко — мне удалось узнать, что орнамент и символы, которые мы с тобой видели, а также та странная метель в Ливерпуле — это всё звенья одной цепи. Мы ищем неправильно сомкнутый круг, будем пытаться его дозамкнуть. Неизвестно, правда, какая гадость успела выбраться, пока мы с тобой гадали. Но займёмся уликами после праздников. Жду встречи. И да, кофе за твой счёт!       Птица, склонив голову, внимательно выслушала сообщение и растворилась в вышине.       В Бретани ветер ходил вдоль берега, как сторож, перебирая травы и трогая ставни. В болгарской деревне мороз схватывал землю тонкой коркой, и снег тихо поскрипывал под редкими шагами. В двух разных странах ночь опустилась почти одновременно.       Драко стоял у окна гостиной, где в камине догорали последние поленья. В доме уже было тихо — Скорпиус играл с дедушкой в шахматы, Нарцисса читала в кресле. В отражении стекла Драко видел себя — усталого, но странно спокойного.       Он покрутил палочку между пальцами.       — Это смешно, — пробормотал себе под нос. — Взрослый человек. Аврор. А ведёшь себя как…       Как кто, он не договорил.       В Болгарии Гермиона ждала ответа, задрав голову вверх. Солнце уже закатилось, и небо было чёрным и очень ясным, усыпанным звёздами так густо, будто кто-то просыпал соль.       Драко выдохнул.       — Expecto Patronum.       Серебряная дымка собралась в плотный, текучий силуэт. Дракон возник плавно, как всегда, величественный, с тяжёлой, почти королевской пластикой. Он обвился вокруг Драко на мгновение, будто проверяя его намерение, и поднял голову.       — Найди её, — тихо сказал Малфой. — И передай… что здесь всё спокойно, даже скучно как-то. Мне удалось установить связь между инвертированными рунами и нестабильностью наших фантомов. Семейная магия подтвердила, что колыбельные часто служили охранным ритуалом, и наша скорее всего — на бретонском диалекте, а таких сохранилось очень мало. А ещё, Грейнджер, я провёл научный эксперимент. Без тебя кофе по утрам объективно хуже. Требую опровержения или личного присутствия. И… надеюсь, у тебя тоже всё хорошо и ты наслаждаешься праздниками с родными.       Дракон скользнул сквозь стекло, не потревожив его, и растворился в ночи.       Гермиона заметила серебряное свечение раньше, чем услышала шорох снега. Она улыбнулась ещё до того, как змей полностью оформился перед ней — мощный, светящийся изнутри. Патронус склонил голову, почти церемонно. И голос Драко, чуть растянутый, бархатный, раздался в морозном воздухе.       Гермиона закатила глаза, ощущая, как в груди разливается приятное тепло.       — Конечно, — пробормотала она. — Научный эксперимент.       Она шагнула ближе. Серебряный дракон не исчезал, ждал.       — Ты ужасно драматичен, — сказала она в пространство. — Но кофе здесь действительно хорош. И да, всё спокойно. Я узнала кое-что интересное про орнаменты и ритм. Расскажу при встрече. Не вздумай раскрыть дело без меня.       Она подняла палочку.       — Expecto Patronum.       Свет вспыхнул ярче, чем она ожидала. Из ладони вырвалась струя серебра, закружилась, вспыхнула — и развернулась в феникса. Огромного, сияющего, с длинным хвостом, рассыпающим искры. Птица взмыла вверх, сделала круг над двором, осветив крышу и снег мягким огненным сиянием.       За спиной скрипнула дверь.       Живко, сонный, в овчинном жилете, застыл на пороге.       — Леле… — выдохнул он. — Красивая какая.       Бабушка тоже вышла, накидывая платок.       Феникс тем временем склонился к серебряному дракону. Они не касались, но свет их переплёлся, словно огонь отражался в воде.       Гермиона сглотнула и тихо произнесла:       — Малфой, твой эксперимент провалился. Кофе без тебя тоже так себе. И… спасибо за сообщение. Это было очень… приятно.       Птица взмахнула крыльями и устремилась в небо, прочертив над деревней огненную дугу.       Живко смотрел, раскрыв рот.       — Това е жар-птица? — прошептал он.       — Почти, — ответила бабушка мягко. — Феникс. Тоже очень сильный знак.       Она посмотрела туда, где уже исчез дракон.       — А змей — ладный. Могучий. Такой род хранит. Мой Викчо свою Майку в чьи попало руки бы не отдал.       Гермиона покраснела сильнее, чем от мороза.       В Бретани Драко почувствовал возвращение патронуса ещё до того, как увидел свет. Феникс ворвался в комнату вспышкой, озарив стены золотом.       Он замер. Птица опустилась перед ним, и её голос — её голос — прозвучал мягко, но уверенно. Когда сообщение закончилось, птица задержалась на секунду, словно изучая его, и только потом растворилась, рассыпая вокруг золотые искры.       Драко стоял неподвижно.       — Вот это уже нечестно, — тихо сказал он в пустоту. — У тебя спецэффекты.       Серебряный отблеск дракона ещё на мгновение мелькнул в отражении стекла — спокойный, довольный.       — Огненный? — ставя внуку шах, поинтересовался Северус.       — Да.       — Хорошо. Давно пора, — туманно ответил крёстный.       Драко усмехнулся. Полушутка. Полуромантика. Но где-то глубже он понимал: обмен патронусами — это не просто сообщение. Это магия, рождённая из самого светлого воспоминания. Из того, что делает тебя сильнее. И сегодня их свет нашёл друг друга, пройдя через море, через горы, через границы.       Он обернулся. Скорпиус, уставший от долгого дня и насыщенного вечера, клевал носом над шахматной доской. Фигуры стояли неровно, ферзь завалился на бок. Драко подошёл, осторожно убрал доску на край стола.       — Пойдём, — тихо сказал он, подхватывая сына на руки.       — Я не сплю, — пробормотал Скорпиус, уже прижимаясь к его плечу.       — Конечно, нет.       В детской было темно и тихо. За окном шумело море — ровно, убаюкивающе. Драко опустил сына на кровать, натянул одеяло до подбородка.       — Пап?       — Мм?       — Ты будешь говорить с мисс Грейнджер завтра?       Драко замер. Потом провёл ладонью по тёплой, взъерошенной макушке.       — Буду.       — Хорошо, — сонно выдохнул Скорпиус. — А то она, наверное, скучает.       Он не ответил. Просто поправил одеяло и погасил свет.       В коридоре горел один торшер. Дом затихал. Северус ушёл в кабинет, Нарцисса сворачивала нитки. Где-то в Болгарии, в тысячах километров отсюда, тоже, наверное, гасили свет.       Драко опустился в кресло у камина, вытянул ноги. В отражении тёмного стекла мерцал последний уголёк.       Сомнений действительно не осталось.