Часть 2

Проснулась она резко. Пыль прилипла к покрытому потом лбу, воздух был до боли сухим, нос горел, когда она пыталась дышать. Ее спина была плотно прижата к твердой земле, когда кто-то помог ей сесть. Беглянка закашлялась так сильно, что у нее заболели бока. От усталости все тело пульсировало тупой болью. Вокруг была не ее темная и влажная камера, а хижина, куда сквозь щели в дощатых стенах пробивалось яркое солнце. Мужчина прижал свою руку к ее спине, и касание его было настолько нежно, что беглянка не сразу смогла вспомнить, кто это. Висельник поднес бутылку с водой к ее губам, прежде чем усесться обратно на полу перед ней. Прошло два дня с тех пор, как она неосознанно помогла ему. Два ужасных дня. Она даже не могла обвинить его во всех своих проблемах. Заключение сделало ее тенью прежней себя. Побег из тюрьмы забрал куда больше, чем беглянка могла дать, ее ноги дрожали, ступни болели, и она определенно страдала от последствий теплового удара. Она попыталась сосредоточиться на комнате вокруг себя, но головокружение взяло верх, и беглянка прикрыла глаза. Она старалась не думать о том, как висельник тащил ее из леса с мертвыми деревьями. Тогда ее разум затмил страх, она не замечала отчаяния, так четко написанного на лице ее спутника. Это был взгляд загнанного зверя. Он был похож на яо-гая, наполовину обожженный, наполовину обезумевший. Собираясь с силами, она сделала последний вдох перед тем, как открыть глаза. Мужчина пристально глядел на нее с неописуемым напряжением во взгляде. — Это моя новая тюрьма? Голос беглянки звучал хрипло, горло отзывалось болью. Но она должна была знать, даже если этим вопросом навлечет на себя его гнев. Лучше умереть сейчас и избавить себя от будущей боли. — Тюрьма? — Голос мужчины был таким же, напоминание о почти законченном удушении. Белые участки на его глазах были похожи на бельмо. Он выглядел как мертвец. — Ты моя спасительница. Солнце бы тебя убило. — Его тон предполагал близость, как будто они были старыми друзьями, товарищами куда дольше, чем они страдали вместе сейчас. — Я видел, как так умирали рабы. То, как он говорил, с какой легкостью произнес слово «раб», заставило ее задуматься о его происхождении. Он не был рейдером. Не был и дикарем. — Легион. — Она устала. Могла ли она договориться о своей безопасности с таким человеком? — Уже нет. В его словах не было стыда, лишь мрак во взгляде, злоба, которая заставила бы беглянку отшатнуться, если бы она видела такое впервые. Многие заключенные в тюрьме разделяли эту злобу по отношению к своим старым хозяевам. Обычно они проклинали НКР, иногда Братство. Но пережившего уход легионера она видела в первый раз. Разглядывая его покрытое синяками и шрамами лицо, затем красные отметины на шее, она задавалась вопросом, действительно ли он пережил Легион. — Я не хочу умирать. Это была не просьба. Это заявление — она хочет жить. Но она не будет умолять. Ни сейчас, ни потом. — Я защищу тебя. — Его лицо было открыто, и слова казались правдивыми. Правдой обезумевшего. — Я хочу быть свободной. Может быть, беглянка была не настолько сломлена, как думала. Потому что она не собиралась продаваться за свою свободу. Ни ему, ни кому-либо другому. Больше никогда. — Я последую за тобой, куда бы ты ни пошла. — Он потянулся к ней, но не так, как она ожидала бы от похожего на него человека. Его голова была склонена, а руки протянуты ладонями вверх в мольбе. — Ты спасла мою жизнь. Теперь она твоя. — Беглянка молчала, пока мужчина смотрел на нее снизу вверх. Теперь это он умолял, теперь это он продавал свое тело и свободу. — Пожалуйста, дай мне отплатить тебе. Дай мне отплатить за твою доброту. — Мне это не нужно. Мне не нужна твоя жизнь. Он всем телом наклонился вперед и упал перед ней на пол. Беглянка услышала слабый крик, звук отчаяния, исходящий от него. Даже если бы она хотела убежать сейчас, у нее не было сил. — Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. — Его лоб касался земли, и когда он начал медленно биться о ненадежный пол хижины, беглянка потянулась к нему. — Пожалуйста. Такой была ее жизнь в тюрьме в течение многих лет. Сколько раз она видела, как люди ломались, когда их жизнь катилась в ад из-за попадания в клетку? Слишком много. Она положила его голову к себе на колени и дала ему успокоиться самостоятельно. Он плакал и молил, он кричал. Несмотря на злобу и ярость, все они плакали, когда их покидало то, что было для них всей жизнью. Она помнила, как рыдала, когда ее осудили за неподчинение. Тогда она умоляла. — Ты не можешь пойти со мной, — сказала беглянка, как только он перестал плакать, его голова все еще у нее на коленях. — Мне некуда идти. Он кивнул, как будто услышал ее, как будто понял, но не сдвинулся с места. Так что она начала медленно гладить его по голове. Все это казалось извращенным. Но они были лишь псами войны, сломленными, ищущими что-то, за что можно продолжать бороться. Труп висельника в этот момент был самым близким, что у нее было к товарищу.