Часть 6

      Ты понятия не имеешь, как умудрилась собрать ворох мыслей и принять одно-единственное решение, которое тебе кажется самым верным. Становится абсолютно всё равно, что подумает Чонгук — его вообще не стоит принимать во внимание после всех слов, — и совершенно бессмысленно, как отреагирует Хва и все остальные.       Тебя всё это задолбало.       У тебя ещё осталась гордость.       И ты искренне недоумеваешь, какое право он имел всё это говорить. С чего он вообще решил — даже если и так, — будто ты построила какие-то планы на него. Детский сад, честное слово.       Как же благородно — в его изрезанном запредельным самомнением мирке — он предложил пожить в его номере! Тебя распирает злость настолько, что сомневаешься, что кто-то сможет остановить и переубедить в обратном.       Тебе плевать, почему он так сказал.       Тебе плевать, что он мог, как все мужчины, сказать и не подумать или подумать, но не так сказать, или… Да какая разница, что там дальше в списке с этим самым «или». В любом случае лучше уж мокнуть под дождём, нежели оставаться с ним под одной крышей.       Растерянность сменяется уверенностью, которая выливается в злостные пинки не_своего чемодана в сторону лифта. Надежды на отличный отпуск рассеялись с таким же грохотом, как и гроза, разгулявшаяся не на шутку.       Кажется, ты помнишь, где именно остановилась Хва.       И прекрасно.              Отбивая носком кроссовка, нетерпеливо ждёшь, когда приедет лифт. Мучительные секунды кажутся вечностью. Вечностью, за время которой ты несколько раз успеваешь усомниться в том, что совершаешь верный — а главное, взрослый — поступок. Это больше смахивает на дешёвую бульварную прессу, на которую едва ли стоит тратить более десяти минут в день. И то, преимущественно пока едешь в такси или метро на работу.       Впрочем, ты уже представляешь выражение лица Чона, когда ты снова вваливаешься в номер с чемоданами.       Нет.       Лучше уж дождь и пустая ночная улица.       К чёрту Чонгука.       К чёрту чувства.              К чёрту всё.       Ты прекрасно жила без отношений и ничуть не стеснялась своего антогонизма в этом плане, потому что нет чувств, значит, нет изломанного мозга и нервной системы. И пусть катятся в Ад все, кто пытается втолковать обратное. Чонгук же… Чонгук просто в очередной раз доказал, что все мужчины – полные кретины. И чем красивее он внешне, тем сильнее идиотизм в его голове и поступках.       Нет, с тебя хватит.       Ты настолько глубоко погрузилась в мысли, что не заметила, как проскочила по холлу. Лишь оказавшись под проливным дождём, будто захлёбываешься. Ледяные капли в одну секунду насквозь промачивают всю одежду, вышибая из лёгких воздух. Ёжишься, втянув шею в плечи, пытаясь рассмотреть что-то, что укажет направление к отелю, предположительно, Хва.       Ничего.       Пустая улица.       Почти ужасающая.       Косишься на отель, раздумывая над тем, что, в принципе, могла бы переночевать в холле или же напроситься в подсобку к персоналу. Глядишь, и номер бы тебе нашли. Но то ли природная глупость, то ли упрямство (очень хочется верить, что именно последнее) заставляют покрепче ухватить за ручку чемодан. Не очень понятно, почему ты до сих пор с ним таскаешься, но над этим подумаешь позже. В приоритете жильё. В противном случае, вернёшься обратно в Сеул, а потом стрясёшь со всех своих недо_друзей всё, что потратила. Просто потому что хочется.       Из вредности.       Не имеешь даже малейшего представления, как долго идёшь вдоль тускло освещённой дороги, когда чемодан сзади спотыкается и замирает, не давая ступить дальше. Дёргаешь за ручку и едва не лишаешься рассудка, когда его у тебя выхватывают. Мысленно готовишься к самому худшему, когда оборачиваешься и видишь в темноте чью-то высокую фигуру.       Кажется, именно так и начинаются все ужасы про маньяков, нет?       Тебя окатывает жаром, когда фигура наступает на тебя, буквально отшвырнув багаж. Где-то на загривке, смешиваясь с ледяным ощущением паники, мелькает мысль, что вещи не твои и неправильно будет так их тут бросать, но…       — Какого чёрта ты творишь? — его резкий голос тебе знаком.       — Ч-что? — тебе срочно нужно что-то делать со своим словарным запасом, ибо в последние дни ты не слишком-то красноречива. И в очередной раз это тебя поражает до глубины души, несмотря на слабость в коленях от подступающего ужаса. Пятишься назад, пытаясь в темноте разглядеть того, кто нависает над тобой и кажется чернее этой чёртовой грозовой тучи.       — Почему я должен искать тебя? — плохо скрываемая ярость режет похлеще любого скальпеля, а воображение уже рисует самые кровавые картинки собственной смерти, где почему-то обязательно должна присутствовать расчленёнка и смех в лучших традициях сумасшедших то ли профессоров, то ли просто беглецов психиатрического отделения.       Определённо, что-то нужно менять.       Может, записаться к психотерапевту? По крайне мере, сейчас это на пике моды.       Мозг генерирует всё больше и больше полнейшего бреда, пока ты пытаешься едва ли не боком обойти это чудовище, чтобы унести ноги. В тот же момент, когда тебе кажется, что попытка вот-вот увенчается успехом, чья-то хватка — очевидно, этого самого маньяка-извращенца — рывком возвращает обратно, а тебя обдаёт знакомый запах.       Древесный с привкусом то ли кожи, то ли мускуса с лёгкой примесью… цитруса? И всё это сильнее бьёт по обонянию под воздействием дождя.       О, Боже…       Когда это ты стала сомелье в области ароматов?       Яркая вспышка молнии и следующий за ней удар грома, и ты почти подпрыгиваешь, врезаясь в крепкую грудь. Вскинув голову, успеваешь различить черты его лица.       Твою мать.       Ты проклята?       — Чонгук, — на выдохе, не можешь поверить своим глазам.       Он в мокром насквозь спортивном костюме с накинутым на голову широким капюшоном выглядит воистину угрожающе. Тусклый фонарь, словно сжалившись, несколько раз мигает и даёт тебе больше света, чтобы понять, что мужчина зол, как чёрт. Хочется позлорадствавать, что не только у тебя испорчен отпуск, но вспоминаешь, что, вообще-то, обижена на него.       Неважно, за что.       Из вредности и потому что он – единственный, на кого ты можешь вылить всё своё негодование и раздражение.       — А я тебя не просила идти за мной! — выдернув руку из крепкой хватки, морщишься от остаточного острого ощущения после. Не надо было так резко. Локоть опаляет дикой болью, уверена, что останутся следы.       — Ты дура? — неслыханная наглость какая. — Куда ты собралась посреди ночи в ливень? — судя по тому, как ходят ходуном его желваки, тебе представляется — ты уверена — уникальная возможность увидеть его настоящие эмоции, а не ту маску безразличия, которую Чонгук демонстрировал в номере.       — Тебя это не касается, — смотришь в глаза, которые сейчас напоминают дно Ада, и набираешь воздух в лёгкие. — Тебя вообще ничего не касается! Ты… Ты… Ты не нашёл в себе смелости просто взять и извиниться, — всё, твоя плотина эмоциональная прорвана. — Ты целовался со мной после бара, а потом взял и пропал! Я, как последняя идиотка, писала тебе о том, что с тобой же и целовалась, а ты просто вяленько отвечал мне. Как? Как я, чёрт возьми, должна себя чувствовать была после!       Наступаешь на него, толкая раз за разом в грудь. По какой-то непонятной тебе причине он позволяет, делая лёгкие шаги назад. Ты задыхаешься в невысказанном. Лёгкие дерёт от слишком рваных вдохов. Глаза щиплет, и ты благодарна этому грёбаному Тайланду с его омерзительной погодой за то, что можешь рыдать, не сильно заботясь о том, как выглядишь.       — И сейчас, после того, как ты мне сказал, что ты не заинтересован в отношениях, ты предполагал, что я останусь в одном номере с тобой? Серьёзно? — кажется, ты только что посадила горло.       — Я…       — Заткнись! Слышать тебя не хочу! — удар ему в грудь ладонями, чтобы оттолкнуть снова. — Чтобы ты понимал, я… — удар, — не собираюсь… — ещё один, — тебя… — и ещё, — слушать!       Чонгук перехватывает твою руку, сжимая до боли запястье. Видишь на его лице разгорающуюся ярость, в которой, ты уверена, он утопит и тебя. И, собрав всю смелость, размахиваешься свободой, со звоном опуская ладонь на его щёку. Кожу в мгновение ошпаривает кипятком. Сорвавшееся с губ шипение никак не входило в твои планы, но сила удара была слишком… Как и всё, что сейчас происходит.       Чон смотрит на тебя нечитабельным взглядом, а ты заводишься, потому что опять на его лице эта маска бесчувственного придурка.       — Всё? — его выдержке можно позавидовать. — Легче стало? — звучит почти шёпотом, но ты уверена, что даже если бы у твоей головы раздался выстрел из дробовика, ты бы всё равно услышала.       Твою мать.       Просто отпусти и давай забудем это грёбаное недоразумение, что клеймом выжжено где-то под рёбрами твоим долбанным именем.       — Отпусти, — резко сдувшись, будто кто-то проткнул острой иглой внутри шарик. Отводишь взгляд от его тяжёлых глаз. Кажется, вся ночь сконцентрирована где-то на дне его зрачков. Ты даже не уверена, что можешь разглядеть их.       — Нет, — снова этот шёпот, у тебя в горле стон отчаяния. Кажется, ты не успела проглотить его, потому что губы обжигает рваный выдох.       — Чонгук, пусти, — изо всех сил стараешься звучать ровно, но голос дрожит. И только сейчас чувствуешь, что замёрзла. Мокрая одежда неприятно царапает кожу, сковывая. Дождь не прекращается ни на мгновение, слизывая с лица эмоции, но никак не принося облегчения.       Хочется плакать. Чертовски хочется плакать.       — Я не отпущу, неужели ты ещё не поняла?!       Вскидываешь на него удивленный взгляд, сталкиваясь с его полуулыбкой лишь одним уголком рта.       Его реакция сбивает. Никак не можешь понять, что происходит в его голове, как и то, зачем с каким-то маниакальным желанием он сейчас стоит и говорит тебе всё это. Что это? Акт благородства? Не отпустить девушку в ночь, чтобы потом не пришлось никому ничего объяснять? И смешок сам срывается с губ, стоит только мысли мазнуть по вискам. Бред. Его вряд ли волнует чужое мнение.       — Зачем? — ты не хотела этого спрашивать. Слова сами слетают с губ, заставляя замереть пугливым зверьком после. — Играешь в рыцаря? — желчь собирается где-то под языком, стекая на кончик, и у тебя стойкое ощущение, что сама же в ней и захлебнёшься.       Чонгук лишь шумно вздыхает, на мгновение прикрывая глаза. Ты всматриваешься в его черты лица, и тебе действительно хочется, чтобы всё это закончилось, даже толком и не начавшись. От всего этого веет полнейшей нелепостью, едва ли достойной чьего-то внимания.       — Ты собираешься вернуться в отель? — серьёзно, как он удерживает этот ровный тон?       — Нет, — не хватает топнуть ногой, честное слово.       Отходишь на шаг от него, с удивлением понимая, что он давно отпустил твою руку. Этого вполне достаточно, чтобы отвернуться и, дёрнув подбородком, словно это добавит уверенности самой себе, сделать несколько шагов по улице. И в миг, когда ты почти выдыхаешь с облегчением, мир в прямом смысле переворачивается. Кажется, тебя крутанули на сто восемьдесят градусов, а потом небо и земля поменялись местами. Зажмуриваешься, охнув так, будто кто-то выбил одним сильным ударом воздух из лёгких, и интуитивно хватаешься руками за чужое тело, судорожно сжав пальцами мокрую ткань.       — Что ты делаешь? — сдавленно куда-то ему в поясницу.       — Иду домой, — чувствуешь крепкую хватку на своих ногах и то, как сильно он прижимает тебя к себе. Возникает совершенно дикое желание попытаться выкрутиться из его рук, но вовремя понимаешь, что свалиться головой вниз — это то ещё удовольствие.       — Я тебе зачем? — как-то разговаривать с его копчиком никак не способствует успокоению.       Где-то внутри шевелится недовольство, подняв голову и лязгнув зубами. Попытки успокоить себя терпят поражение ровно тогда, когда тело реагирует быстрее, чем голова. Дёргаешься в мужских руках, едва не соскользнув с плеча. Крепкие руки мгновенно сцепляются на бёдрах. Сильный хлопок по ягодицам, твой громкий выдох и смешок следом. Блеск.       — Успокойся, — действительно.       Ещё одна попытка выскользнуть, ещё один шлепок посильнее, отзывающийся в районе живота лёгким спазмом. Раздражение затихает, уступая место растерянности. Когда это тебе стало нравится, когда тебя шлёпают? Не то чтобы ты вела затворническую жизнь, достойную самым преданным монахиням, если верить тому, что так яростно пропагандирует церковь, как и те, кто выступают за скромные взаимодействия между мужчинами и женщинами в целом. Однако место, где только что была широкая мужская ладонь, горит и покалывает. Приятно.       Погрузившись в мысленные разборки со своим телом, не сразу соображаешь, что вы уже в лифте.       — Не подумай, что я жалуюсь, — голос всё также звучит приглушённо то ли от неудобной позы, то ли от того, что так долго висишь вниз головой, то ли от возмущения, которое никак не собирается утихомириться, — но меня можно уже отпустить.       — О, ты разрешаешь? — снова этот раздражающий смешок. Придурок непрошибаемый.       — Да, — упираешься руками в его поясницу, старательно игнорируя ощущения крепкого тела под пальцами.       — Очень великодушно. — У него вообще есть какие-то иные эмоции, кроме спокойствия и… равнодушия?       Скрипнув зубами, поджимаешь губы, представляя, как именно вы сейчас смотритесь со стороны. Кажется, из отеля ты будешь выбегать, не поднимая глаз на персонал. И нет, тебя это не особо волнует… Хотя… Кого ты обманываешь… Тебе стыдно.       Звонок лифта, металлический голос, оповещающий о том, что вы доплыли до нужно этажа, приглушенные шаги мужские, а ты никак не можешь избавиться от ощущения, что именно так происходят похищения. Никто даже не обратил внимания, и никто ни о чём не спросил. О, как это чудесно, когда чувствуешь себя в такой безопасности.       Щелчок дверного замка, минутное облегчение, что тебя поставят на ноги, но… Чонгук даже не собирается останавливаться. Охаешь, когда он снова переворачивает твой мир. Едва покачнувшись от неожиданности и ощущения нереальности, что под ногами пол, успеваешь ухватиться за раковину, зажмурившись. Чувствуешь мужскую руку на своём предплечье, не дающую встретиться с кафелем под ногами. Как мило, честное слово.       Моргаешь несколько раз, выравнивая картинку перед глазами, и видишь, как Чон настраивает воду. Едва ли не давишься удивлением, но вместо того, чтобы задать все вопросы, просто стоишь и смотришь на мужчину. Брюнет сосредоточенно смотрит на воду, кусает внутреннюю сторону щеки и выглядит так, будто обдумывает что-то серьёзное.       — Раздевайся.       — Ч-что?.. — почти шарахаешься в сторону и сама морщишься от того, как звучит испуганно голос. Господи, королева драмы, не меньше.       — У тебя мокрая одежда. Заболеешь. Воду я настроил, поэтому залезай. — Что, простите? Переводишь ошарашенный взгляд с мужчины на кран и обратно. Тебе чудится, что у тебя замкнуло челюсть, отъехавшую от шока.       Чонгук ловит тебя взглядом, молча скользит им по фигуре вверх и вниз, хмурится и, видимо, понимает, как прозвучал. Тушуется, сжимая двумя пальцами переносицу и, ты готова поклясться, слышишь, как сдавленно матерится.       — Я имел в виду…       Что это? На его щеках румянец? Он что, смущается?       — Я имел в виду, что не хочу, чтобы ты из-за моей глупости заболела, поэтому… — его взгляд мечется по твоему лицу, он спотыкается на каждом слове, а у тебя по вискам лупится это мягкое «из-за моей глупости». Судя по всему, у этого вечера лимит шока не истрачен даже наполовину.       — Я поняла, — останавливаешь словесные мучения брюнета, резко выдохнув. — Мне стоит тебя поблагодарить? — язвительность никуда не делась, вновь царапая голосовые связки. Тянешься к толстовке, морщась от отвратительного чувства мокрой одежды. До этого момента даже не замечала, что всё тело сотрясает мелкая дрожь.       — Не утруждайся, — резче, чем следовало.       Тебя окатывает хмурый взгляд ониксов. Он хмыкает, снова пробежав глазами по твоей фигуре, как-то дольше положенного задержавшись на ногах.       — Тогда выйди.       — А если нет? — Какого чёрта?       Резко обернувшись, видишь, как он стоит в такой же промокшей одежде, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к стене.       — Твой послужной список настолько велик, что тебя удивлять нечем, но я…       — Ты что?       Господи, что за идиотская манера не то чтобы перебивать, а так явно давать ощутить, что его совершенно не волнует мнение другого человека. И как тебе могло показаться несколькими минутами ранее, что он смущался?       Поджимаешь губы, борясь с желанием кинуть в него чем-то. Даже скользишь взглядом по тумбе под зеркалом, впрочем, тут же прощаясь с этой мыслью, слыша, как он хлопает дверью. Потрясающе.       И как тебя угораздило… Угораздило что? Влюбиться? Вряд ли. Захотеть? Ну тут ближе к правде, конечно, но тоже сомнительно. Кажется, всё то, что ты думала, что чувствовала, медленно развеивается под натиском этого самовлюблённого павлина. Ты думала… Тут стоит в голос расхохотаться. Боже. Надо же быть такой форменной идиоткой, чтобы поверить в то, что ты могла или можешь что-то чувствовать к нему. Бред.       Подняв руки, трёшь ладонями лицо, тихо посмеиваясь над собственной глупостью. Как будто тебе пятнадцать, а рядом с тобой мальчик, по которому в судорогах бьётся вся школа, но он, о счастье, поздоровался с тобой, и вот… Ты уже рисуешь романтические вечера и ночи с ним, алтарь и детей. Верх идиотизма, подпитанный сказками, которые мама читала в детстве.       Господи-Боже.       Резко стягиваешь одежду, оставляя её лежать мокрыми тряпками у ног, и ныряешь под упругие струи воды. Жмуришься, вставая с головой и ёжась от перепада температуры. Промёрзшее тело, горячая вода, и ворох мурашек не оставляет ни миллиметра на коже, рассыпаясь мелким бисером, вытесняя все мысли о том, что сегодняшний день как-то неприлично затянулся. Слишком. Как и твоя уверенность в том, что между тобой и Чонгуком что-то может быть.       Да и к чёрту.       Выкрутив кран, блаженно выдыхаешь и, выйдя из кабины, замираешь, не веря своим глазам. На раковине лежит комплект нижнего белья. Тебя ошпаривает сильнее, чем горячие струи секундами ранее. Подцепляя пальцем ткань, судорожно втягивая воздух. Бельё тонкое, едва ощутимое, почти невесомое. Его нельзя назвать вульгарным, его невозможно назвать скромным. Чёрное, с окантовкой кружевной именно там, где, даже не надевая, можно понять, что оно будет очерчивать то, что нужно, скрывая остальное так, чтобы осталось место воображению.       Твою. Мать.       Сердце гулко бьёт дважды по солнечному сплетению, а под коленями слабость. Где-то мелькает мысль, что он заходил сюда, пока ты мылась, но она, едва пискнув, пропадает сразу же.       — Чонгук!       Сдернув с вешалки халат, вылетаешь из ванной, на ходу запахиваясь. Пять шагов, поворот, и ты почти спотыкаешься о собственные ноги. Чон сидит в кресле в белом махровом халате, закинув ногу на ногу, и наливает янтарную жидкость в бокал. Здесь есть вторая душевая?       — Чонгук!       Голос почти рябит, грозя вот-вот сорваться от возмущения.       — М? — его ленивый взгляд в твою сторону. Звяканье льда о стенки бокала звучит так, будто у тебя под ногами крошки стекла, по которым ты, судя по ощущениям, собираешься пробежаться босиком.       — Это что такое? — вытянув руку, двумя пальцами держишь нижнее бельё, так щедро оставленное в ванной.       — Не думал, что мне придётся тебе объяснять… — Поразительно!       Брюнет говорит так, словно перед ним человек, у которого явные проблемы с умственной деятельностью.       — Я знаю, что это! — нетерпеливо перебиваешь, закатив глаза. — Я спрашиваю тебя, какого чёрта ты это мне принёс?       — Если тебе нравится ходить в мокром, то… — пожимает плечами, откинувшись на спинку кресла и пригубив бокал, — … ничего не имею против.       — Ты… — кажется, у тебя только что порвались сухожилия от того, как сильно ты сжала руки в кулаки. — Ты… Сначала, ты…       — Я не заставляю тебя надевать это, — Твою ж мать! — Очевидно же, что ты этого не сделаешь, — пауза, его взгляд по твоему телу, медленный глоток. — Просто примерь и всё.       — И всё? — да, тебе определённо нужно пересмотреть свой словарный запас, потому что вся та тирада, заготовленная на любой его ответ, где ты собиралась высказать ему всё, что думаешь, а потом удалиться с гордо поднятой головой, застревает где-то в горле.       — Очевидно же, нет? — Да чтоб ты провалился.       Почти скрипишь зубами, задерживая дыхания в поисках правильной фразы.       — Ты отвратителен.       Гениально. То есть это всё, что ты можешь сказать? Как вообще объяснить это чувство собственной беспомощности, когда он смотрит с такой насмешкой в глазах? Ты действительно видишь смешинки даже в полумраке, даже на расстоянии.       — Сочту за комплимент, — смешок, звяканье льда. Тебя же сейчас разорвёт от негодования.       Развернувшись на пятках, почти готова признаться, что только что несколько нервных окончаний в позвоночнике лопнули от слишком резкого оборота. Если так будет продолжаться, то эта ночь и все последующие будут похожи на войну. И нет, дело не в том, что он принёс бельё, а вопрос в том, откуда… Дёрнувшись от осознания, уже готовая вслух озвучить вопрос, как…       — Надень его.       Застываешь, не веря своим ушам. Его голосом можно резать мясо, снимая по миллиметру слои. Он не говорит, он не вынуждает, он не приказывает и не просит. В его интонации смешалось всё, но так искусно, что ты никак не можешь понять, откуда в этом человеке такой талант. Этому учат в армии или что-то такое в ДНК?       И ты понятия не имеешь, почему, хлопнув дверью, натягиваешь этот охренительный комплект на себя. Распахнув халат, поворачиваешься к зеркалу и замираешь. Твой размер. Твой цвет. Твоя форма. Будто кто-то специально снимал мерки, чтобы всё это шикарное безобразие смотрелось настолько идеально. С трудом проглатываешь слюну, резко ставшую настолько густой, будто кто-то ртуть впрыснул в глотку.       Почему только становится не стыдно? И почему гордость, возмущённо топавшая ногами до этого, резко затихла? Однако желание не показывать ему, что тебе нравится, так же велико, как и уверенность в том, что ты собираешься игнорировать этого заносчивого ублюдка дальше. Запахнув посильнее халат, туго затягиваешь пояс, словно это даст тебе больше шансов удержаться. Демонстративно хлопаешь дверью.       Чонгук всё также сидит в кресле. Расслабленно и небрежно. Чувствуешь его взгляд на себе, но почти ломаешь себе шею, чтобы не повернуть голову в его сторону. На, довольствуйся этим. В эту игру можно играть вдвоём.       — Покажи.       Блять. Что?       Почти со стоном поворачиваешься к мужчине, едва не вздрогнув от того, как заинтересованно он смотрит.       — С чего бы это? — Ох ты. Голос даже не дрогнул. Стоит гордиться.       — Хочу убедиться, что угадал с размером, — кажется, у тебя дёргается веко.       — Ещё скажи, что ты специально его купил для меня, — фыркаешь и осекаешься, видя, как он приподнимает бровь. Блять, ну нет…       — Специально, — видимо, он уже сделал вывод о твоих умственных способностях, раз сейчас, после паузы, на лёгком выдохе подтверждает твои же слова так, словно это было очевидно. И правда.       Ты не спускаешь с него взгляда, мысленно гоняя его ответ так, будто жвачку. Понятия не имеешь, что он рассмотрел на твоём лице, но, будто в замедленном кадре, видишь, как он наклоняется и ставит бокал на столик, опирается локтями в колени и сцепляет пальцы в замок. Смотрит, наклонив голову, а у тебя, так некстати, возникает желание смахнуть его чёлку с глаз.       — Даже если так, — облизываешь губы и запоздало понимаешь, что он успевает бросить быстрый взгляд на них. — Почему ты решил, что я собираюсь устраивать дефиле, — возможно, это могло быть произнесено более уверенно, если бы не последний слог, почти стёкший и проглоченный, когда он одним слитным движением поднимается с кресла. Приходится поднять голову, чтобы удержать зрительный контакт, когда он оказывается недопустимо, слишком близко. Опять это чёртово «слишком».       — Потому что ты находишься в моём номере, — его наклон ближе. — Потому что на тебе то бельё, которое купил я, — ощущаешь его горячее дыхание в районе щеки. — И сейчас я тебя поцелую, а ты ответишь, — воздух вышибает одним махом. Почти шарахаешься в сторону, но сильные руки не дают отступить, ухватившись за твою талию и рывком притянув обратно.       Блять. Нет, нет, нет.       Втянув рвано воздух в лёгкие, снова вскидываешь подбородок, готовая ответить чем-нибудь обязательно язвительным, но горячие губы пресекают любую попытку сопротивления. Целует мягко и тягуче. Языком скользит по твоей нижней губе, царапая после зубами, оттянув и вобрав себе в рот. Паникуешь, резко упираясь ладонями в мужскую грудь, когда осознание того, что происходит, бьёт по вискам. Так тебя никогда не целовали. Он же тянет твоё тело ближе к себе, лишь на пару мгновений выпустив из рук, чтобы сомкнуть пальцы на твоих запястьях и завести за спину в крепкой хватке, вынуждая прогнуться в пояснице и прижаться крепче. Охаешь от неожиданности, мычишь ему в рот возмущённо, когда его язык легко проникает внутрь сквозь губы, заставляя интуитивно запрокинуть голову и разрешая углубить поцелуй, от которого где-то под коленями нарастает слабость, а тело бросает в жар так, словно у тебя лихорадка.       Твою мать.       Он отрывается так же быстро, как и наклонился до этого. Тяжело дышите одним выдохом, чувствуешь его мягкие поглаживания большим пальцем по тыльной стороне руки.       — Что ты хочешь, Чонгук? — еле слышно, почти одними губами. Между вами едва ли есть расстояние.       — Я хочу кончить, — тянет мучительно сладко понизившимся на несколько октав голосом, задевая твои губы своими. — С тобой.       Ощущение, словно кто-то щёлкнул тумблером, выключив все звуки вокруг. Даже ураган за окном резко притих будто, и ты слышишь лишь звон, верно кто-то столкнул самый тонкий хрусталь. Находишь взглядом его глаза, вновь потемневшие настолько, что видишь своё отражение в них. Только Чонгук может говорить такие пошлые вещи, с налётом возбуждённой грязи, и звучать так, словно произносит молитву. Чёрт.