Пролог

Я ходил по странному месту. И был довольно неординарно одет для такого времени и повода. На голове было что-то невообразимо лёгкое, как будто это не шлем был вовсе, а воздушный шарик, что прицепился к недлинным колючим чёрным волосам. Виделось всё размыто, значит, через стекло смотрел. На летнюю майку была накинута ветровка, а на руках надеты перчатки без пальцев. Несмотря на лёгкий ветерок холодно не было. Странно. Откуда здесь ветер? Пустошь окружала меня. В голове заела песня, которую мы учили на выпускной, с ней приятнее было бродить. По тёмному месту, не освещённому ни одним фонарём или чем-то подобным. И при этом видимость была превосходная, повторюсь, не считая стекла, которое начало запотевать от моего дыхания. Мысли заполняли тишину, что владела целой галактикой, была той самой первой звездой, от которой бы родились остальные. И она пугала. Я не слышал собственных шагов, неровного дыхания, не чуял запаха пота, хотя лицо было мокрым. Но самое пугающее было не впереди, а внизу. Я чувствовал под ногами смесь из песка и детской глины. Не так, я чувствовал ногами. У меня были обычные домашние штаны и голые стопы, тонущие в серой массе. Я аккуратно поднял ногу, сделал шаг, затем ещё один. Поверхность неизведанной планеты была холодной, как земля в марте. Но уже было слишком привычно и стало напоминать детскую песочницу или пляж после дождя. В момент и руки оказались без защиты. Стало тянуть, как будто к каждому пальцу привязали нити, за которые дёргали кукловоды. Безжалостно, играюче. У них была кукла — я. Протянулись узлы странной верёвки по всему телу, по каждой вене и нерву, по всем волосинкам. И в миг всё отпустило. Я остался в детском шлеме от скафандра. В одной футболке и штанах. С теми же голыми стопами. Одежда испачкалась из-за падения, после резкого расслабления меня отбросило на несколько футов. Зато, подняв глаза к небу, я увидел нечто прекрасное. Или так я это запомнил. Ведь большего в голове не осталось, когда я резко проснулся посреди ночи. И что такого прекрасного было в этом сумбурном сне, так и никогда не получится вспомнить. Но тогда мне было не до этого. Кожа была сухой, как и горло. Потому я встал с кровати и, не смотря на часы, тихонько вышел в коридор. Родители крепко спали, однако, это не значило, что любой шорох, любой скрип не разбудит их. На первом этаже — на кухне — я позволил себе чуть-чуть расслабиться. На холодильнике было неправильное время, вечно там часы на две минуты спешили. Однако суть не менялась. Половина третьего ночи, а я не спал. Да и как тут спать, когда очередную ночь снятся такие полукошмарные-полубредовые сны. Однажды одноклассница сказала, что они являются смесью наших мыслей и ужина. И я не мог понять, что же влияло больше: рыбные котлеты с овощами и бутерброды с арахисовой пастой или вечное чтение допоздна фантастики. А, возможно, дело было в тяжёлом разговоре, который я откладывал на завтра уже три дня. Буклет местного колледжа напоминал, что времени мало, что пора было уже сказать о своём нежелании идти пока учиться. Я, может, и знал, кем хотел быть, но не был уверен. Это Люк быстро всё сделал, мне было труднее. Выпив один стакан воды и набрав второй, я вернулся в комнату. За окном стоял июль, но не было жарко, что очень радовало. Ещё раз вынырнув за дверь и услышав мирное сопение родителей, я тихо заперся. Достав пару бумажек, что прятались за плакатом, стал перечитывать их содержимое вновь и вновь. Несколько дней назад написал какой-то бред, но теперь не мог выкинуть его из головы. Один лист был исписан сильнее прочих, а в углу красовалась абстракция — куча завитушек и непонятных фигур, со скуки начерченных мною. Я знал, что должен был вписать что-то ещё. Но не мог понять что. Хотелось выкинуть эту идею из головы, хотелось как-то иначе. Но, слушая рассказы одноклассников об их приключениях, становилось завидно. Да, они были не такого масштаба, но и я любил помечтать о большем. О чём-то большем, чем наш городок, большем, чем прогулки в парке, большем, чем даже купание в океане, о котором приходилось лишь слышать. Я, ведь, и плавал-то три раза в жизни. Один из которых в надувном жилете. И как заманчива была мысль, что всё можно изменить. Даже мечтать было глупо о таком, но одна лишь скромная мысль о том, что не придётся слушаться кого-то, что можно будет ходить где угодно, что можно будет стать свободным… Одно это слово — свобода — вызывало улыбку. И вариант оставался один — действовать. Резко, пока не стало хуже. Вот, только, сильнее радости была тревога, что держала мои руки, прижимала к столу, как жестокий детектив, запрещая даже притрагиваться к ценным бумагам, на которых был изложен план побега. Мой от меня, мой от дома, мой от мира. Я, как будто, собирался просто покончить с собой изощрённым способом. Но нет. Читая эти строчки, что были написаны размашистым почерком, я больше всего ощущал тягу к жизни. И если бы появился хотя бы шанс… Может, не упустил бы его? Но в ту ночь я так ничего и не дописал. Опять отложил дела до завтра. Но поклялся, что. если присниться ещё один сон с космосом, то сразу начну работать над планом. Не буду спать, пока не допишу. Даже если это будет стоить мне сил, здоровья, нервов. Потому через три ночи, наполненные очередными странными снами на других планетах или около того, пришлось смириться с намёками вселенной. И в следующий раз я уснул лишь спустя двадцать восемь часов. Родители думали, что я так из-за поступления волновался, но я быстро раскрыл все карты о нежелании идти в колледж и даже не услышал негатива. Или так запомнила уставшая голова. «Если кто-то захочет узнать, как я решился на такой бредовый поступок, то знайте, я не решался. Но хочу научиться так делать. И потому торжественно клянусь на бумаге, которую сожгу через минуту, что при любой удобной возможности сделаю всё, чтобы стать свободным. Даже если для этого понадобится остаться одному. Хотя, тогда не получится счастья. В нём — ну, в счастье — сейчас нет свободы, однако, элементы работают лишь вместе. Нельзя заменить один другим. Или можно? Узнаем об этом в следующем году. Когда все узрят, какое путешествие я затеял. Джеймс Э. Перикл. Да будет так. Мне восемнадцать, а не тринадцать. И мне решать, какой путь ждёт» А пока оставалось лишь есть шашлык и надеяться, что он не повлияет на очередной сон. Хотя, времени для сна оставалось мало. С моими амбициями… только молиться. А если серьёзно, то работал я не покладая рук. Уже две ночи. И чувствовал себя лучше, чем после десяти часов сна. Словно весь мир стал пахнуть иначе. Или пора было сменить футболку, в которой я возился с техникой. Но теперь меня окружал запах не только вкусной еды, природы и приятной компании, я стал чувствовать аромат удовлетворения от жизни. Эта мечтательность нацепила ярко розовые очки на меня, а я и радовался. Имел право. Я заявлял ответственно, что Джеймс Перикл имел право исполнить мечту. Нет, не так. Исполнить план побега в собственную жизнь. И для этого нужно было приготовиться положить на гильотину предыдущую, тоже, ведь, мою.