унеси меня, туда где пустые ночи

Улицы болеют, но врача не ждут: Аля плетется по знакомой улице в богом забытую квартиру-притон; пристанище для потерянных, сгнивших душой. Тех, кто ищет не себя, а очередную дозу чернящего эндорфина в вены, чтобы забыться и размыть всю ту грязь и кровь жестокой эпохи с вывернутыми суставами. Подрагивающие пальцы скрываются в кармане необъятной куртки не с девчачьего плеча, Аля судорожно облизывает губы: эфедроновая девочка с широкой белозубой улыбкой и потухшим урановым сплавом зрачков. Барыга отворяет перед ней ворота в ад: там льются жаргонные разговоры под хлопанье пустых стопок об стол с опустошённой водкой, прокуренный спертый воздух и наполненные шприцы с разовой порцией наркотического веселья на любой вкус. Аля стоит в полуоткрытых дверях, мнется, пока ждёт дозу: взгляд цепляется за вытатуированные звезды на ключицах одного из авторов, что собрались здесь (расстегнутая черная рубашка нихуя не скрывает, Аля сглатывает). Красивый. Он замечает. Еще более вальяжно раскидывается на старом диване, в ответку пристально оглядывает её (Кащей в образе, слизывает водочный глянцевит с губ). Щербатая улыбка - оскал, сволочной сгнившей натурой веет за версту, тут и под кожу заглядывать не надо: Кащей стряхивает сигаретный пепел прямо на пол и еще сильнее въедается в неё карими раскосыми глазами. - Проходи, не стесняйся. Посиди с приличными людьми, - его хриплый голос разрезает блатной галдеж остальных присутствующих, долетая персонально до Али. Осунувшееся девичье личико, синяки под глазами и закусанные до ран губы - эфедроновая марионетка, нихуя нет в ней привлекательного по сути. Ну а он не принц и не герой, скорее лишь героиновый падальщик. Оба в минусах. Одной породы - зависимой. Она ухмыляется про себя: инстинкт самосохранения выбили из неё к двадцати трём годам. - Нахер сходи, дядь, - полушепотом отчетливо, чтобы только для него одного; не ссыкотно в лицо автора подобное ляпнуть, потому что нервы взвинчены до предела и её блядски ломает (порция эфедрона в ладони и Аля уже не помнит, насколько быстро сбегает по лестнице вниз). Подальше от болота, в которое она периодически наведывается: падает добровольно в ту грязь, от которой потом хуй отмоешься. Но Але нормально, привыкшая. Жмурит глаза до цветных пятен, чтобы избавиться от картины тюремных звезд на мужских ключицах. ДК взрывается дискотечными огнями и громкой музыкой: "ты мой новый герой" вторят слова песни, пока Кащей базарит с авторитетом Разъезда; танцульки со скорлупой его давно не привлекают, решить дела да свалить в качалку (холод железа, пьянки и податливые вафлерши - не такой уж плохой досуг для автора к двадцати восьми). Уже на выходе, среди домбытовского кружка замечает Алю: её светлая макушка мелькает в танце с каким-то приближенным Жёлтого - Цыган кажется (обтянутые колготками ножки цепляют внимание, Кащей хищно облизывается). Все те же залегшие синяки под её глазами и искусанные алые губы - порченная уже, думается Кащею. Но похуй - не побрезгует, это перед пацанами он пальцы гнет в правильности, а сам давно мёртв внутри. Наглухо. Он бы вырвал ей язык за тот дешевый выкрутас, что позволила себе в его сторону (церберовское терпение лопается под обколотыми героином венами). Аля ежится от пристального взгляда в её выпирающие лопатки: Кащей стоя у колонны нагло вылизывает её нутро, самую душу, пропуская внешнюю оболочку. Смакует, чуть ли не прожевывает живьем её всю. - Че за хер в пальто, который пялится на меня? - Потише будь, Кащей Универсам держит, - нехотя отвечает ей Цыган. - Успела уже дорогу перейти что ли? И она чувствует как её засасывает в гребанную мясорубку, ведь стоит только автору Универсама сказать "фас" своей своре и её пустят по кругу, выпотрошат и выбросят на пустыре. Аля вдруг отчетливо представляет эту картину и даже ничуть не морщится (ты еще чувствуешь что-то девочка, кроме эфедрона, сжирающего тебя внутри?). Она уходит в уборную, минуя инспектора пдн, ширяется в кабинке туалета: благо в сумочку помещается жгут со шприцом. Ловит яркие пятна перед глазами и смазанные лица, Алю кроет побочной эйфорией и снова татуированные звезды пляшут перед её убитыми зрачками. Кащей в момент считывает её приход, наблюдает как и прежде: Алины белесые волосы мечутся в разные стороны, пока она танцует (ему бы хотелось намотать их на кулак и поставить домбытовскую суку на колени, чтобы хрипела и молила у его ног - Кащей знает, что она не будет). Порода больно гордая, но ничего. Он сломает. Драка начинается между "чайниками и разъездом" - для Али все как в залипше-заторможенной пленке, что уже намотало на кассетник; домбытовские в стороне не стоят, врываются в месиво, пока менты не начинают окружать: Аля пятится назад к колоннам, взглядом мажет по толпе - ни-ко-го. Ком застревает в горле, Аля как-то грустно усмехается: братцу снова придется всё уладить, ведь её заметут в мусарню, как пить дать. Стоит и даже не шелохнется, ведь эфедрон крепко держит её убитое сознание в блаженном вакууме (береги себя, Алечка, - говорила бабушка перед смертью в Ленинграде; вот Алечка и берегла, ограждая себя от разрастающегося пиздеца восьмидесятых - они уже все одной ногой в могиле). Сильная и мозолистая мужская рука находит её холодную и подрагивающую - тянет за собой; Аля даже не дергается, покорно позволяет себя тащить, пока перед глазами мелькает темный кожаный плащ и меховая шапка. Ублюдочно красив - думается Але, пока он впихивает её раздетую в машину на переднее сиденье. Аля подгибает под себя ноги и лишь раскурочено смеется. Между ними - чернильная грань невозврата, оба чувствуют. Остается только поддаться. - Шуба осталась в гардеробе. - Это всё что тебя сейчас волнует? В прошлый раз мне помнится, ты меня нахер послала, а за свои слова нужно отвечать. - Предлагаешь на твой хер сходить, Кащей? - Ага, сразу же, как с домбытовского слезешь.