скажут время лечит, но мне не станет легче

Вадим помнит ее почти всю, с разбитыми коленками в девять лет, и с разбитым сердцем в шестнадцать; слёзы её невыносимо болезненны, резали его в лоскуты. Терпел, заботился, пока батя их спивался в подворотнях с другими алкашами. А потом в свои восемнадцать Аля умчалась в Ленинград к бабушке на юридический поступать: Желтый самолично запихнул её в поезд, подальше от казанской грязи и беспредела - ему то не привыкать, пацан как никак, а Алю надо было сберечь. Улица тебя прожует и выплюнет на содранный асфальт. Желтый затягивается сигаретой до отказа легких: время два часа ночи, а Али всё нет (отца включать не надо, Вадь, - успокаивала она всегда его). Руки озлобленно сжимаются в кулаки: помнит, как несколько месяцев назад вернулась в Казань потерянная и выцветшая, будто фотокарточка на пленке, его Аля. Помнит, хоть и блядски хочет забыть, как впервые заметил исколотые вены и опухшие от недосыпа девичьи глаза; орал на неё, с пеной у рта, за плечи тряс - Аля будто послушная безжизненная кукла податливо болталась в его руках и оглушающе молчала. Губы лишь свои кусала (привычка детства). Изменилась его Аля: картинка идеально-примерной девушки по периметру трещинами пошла, некрасивыми да искаженными - Жёлтый винит себя, что не досмотрел. Что смерть бабушки и ебучий Ленинград так подкосили Алю. Что вместо образования и семейного счастья - у девчонки лишь родной эфедрон, равнодушно убивающий её. Ободранные стены без ремонта, необжитая кухня с парой расшатанных табуретов, да большой толстый матрац в комнате - могло быть и хуже, думается Але, представившей, как Кащей будет вдавливать её в этот самый матрац, нависая сверху и трахая, а перед глазами будут всё те же звезды на его ключицах. - Уютом тут даже не пахнет, - Аля равнодушно проходит вглубь кащеевской квартиры, скинув импортные сапоги в прихожей. - А ты нос не вороти, давай, Аля. Спасибо должна сказать. Кащей сам не знает зачем притащил её к себе, трахнуть да выставить по сути, но не спешит. Цепляет девчонка его, рот её - помойная яма с хлесткими словами, впору с хлоркой вымыть. - Мне сразу к тебе на колени прыгнуть или поломаться для начала? - Аля не ходит вокруг да около, плевать ей. - А то я домой хочу. - Ну раз ты с Домбытом в десна долбишься, то целку из себя можешь не строить, - выходит грубо, но Кащей не привык возиться с барышнями: либо подчиняешься, либо идешь нахуй. В её зрачках плещутся эфедроновые искры равнодушного веселья и нулевой инстинкт самосохранения. Раздражает Аля Кащея, что дышит ровно в его присутствии, не дрожит; но и не стелется перед ним как очередная шкура. - Я ни под кем там не хожу, если всё же интересно. - Просто рядом трёшься? - Просто сестра Жёлтого, - естественным голосом без маски. Аля замечает, как быстро крутятся шестеренки в голове Кащея, как его взгляд меняется на несколько секунд и вновь становится прежним: презренно-равнодушным. Проблем с Домбытом Кащей не хотел, как бы не было велико желание сейчас трахнуть Алю - он подождет, а потом возьмет своё. - Можешь ложиться спать, а завтра чтобы духу твоего здесь не было. Уходит на кухню, мазнув по ней взглядом темно-коньячных глаз: Аля залазит под одеяло прямо в одежде, потушив тусклый свет пошарканной лампы. Ей снится Вадик в крови и бабушка, что зовет к себе - Аля послушно идет, только вот звяканье бутылок и маты мешают, доносятся всё громче, что приходится проснуться: Кащей гремит на кухне, видимо умудряется что-то разбить. Аля чувствует волны дрожи, скатывающиеся по рукам - на смену кайфу приходит отход от эфедрона (тревожно до трясучки становится в стенах чужой квартиры). Кащей пьет так, что высокоградусное пойло проедает его до костей: опрокидывает очередную стопку в себя, не морщась. Не сразу замечает бледную Алю, мнущуюся на пороге кухни: её верхняя губа судорожно подергивается, а ошалелые зрачки не могут сфокусироваться на одной точке. - Садись, в ногах правды нет, Алечка, - слова впиваются иглами в её нутро, в самую суть. - Сколько уже? Он пьяно кивает ей, указывая на сгибы локтей; Аля ежится не сколько от холода, сколько от близкого присутствия Кащея, когда она напрочь раздавлена эфедроном (таким видел её лишь Вадим). - Больше полугода, - Аля не хочет распространяться, что стало катализатором гребанного начала конца. - А ты давно, я так понимаю? - Понимает она еще что-то. Как с тюрьмы откинулся, пытался держаться. Даже выходило, - Кащей щербато ухмыляется, себя же хуй обманешь. - А потом как свои следом стали выходить, так влился обратно. Признает перед ней, что героин ближе ему, чем его взращенная скорлупа в бетонных стенах качалки; Аля замолкает, задумчиво ковыряет пальцем облупленный подоконник и жмется к едва теплой батарее. Чувствует обглоданную душу кащеевскую, как свою; пусто там до эфемерного холода и гнилью тащит. Кащею на мгновение кажется, что Аля вписывается в его квартиру, в его проебано-тлеющую жизнь; худощавая и блеклая, с глазами-блюдцами и губами в свежих ранках (хочется провести по ним кончиком языка, очертить, попробовать на вкус - но Кащей же не гребанный самоубийца). - Завязывай трястись, Аль, выпей водки, - небрежным жестом двигает к ней свою наполненную стопку, проливая часть на поверхность стола. - И вали уже спать, пока я тебя не трахнул. - Может я этого только и жду?