а за окном идет снег.

Снег идёт уже третий день. Мелкий, липкий, забивающийся за воротник. Лавки, крыши «копеек» во дворах укрыты сугробами, как ватой. Малолетки у подъезда курят «Приму», шарят в карманах заныканную чекушку, в дальнем углу слышен стук карт по скамейке — старшие мутят свои дела. Воздух колючий, пахнет гарью, табаком и чем-то ещё — то ли тоской, то ли накипающей дурной искрой. Улица умирает. Кащей стоит у кирпичной обшарпанной стены, сигарету в пальцах крутит, щурится сквозь морозный воздух, поправляя меховую шапку. Ждёт. Смотрит цепко, с прищуром — неизменная классика его харизмы. Аля появляется в переулке, прямиком из темноты, как черт из табакерки. Всё при ней: ухмылка, свитер и кожанка нараспашку, этот ленивый прищур — будто ей тут не встреча, а так, просто мимо шла. Демон. Ебучий демон. — Долго тебя ждать, боярыня? — голос у Кащея низкий, прокуренный, в нём металл и ржавчина, но Аля только усмехается, руки в карманы. — Ну прости, княже, — затягивается с его сигареты, выдыхает дым в сторону. — У тебя тут дело ко мне или чисто побазарить? Кащей скрипит зубами, щёлкает бычком в снег. — Ты на кого работаешь, Аля? Она хлопает ресницами, будто дурочка с Куйбышева. — В смысле? — В смысле, сука, — он уже у самого лица Али, загоняет спиной к холодному кирпичу. Хватает за подбородок, наклоняется ближе. — Ты чё, блядь, подумала, что я не узнаю, с кем ты крутишься? Она не дёргается, смотрит прямо, по-своему нагло. — Может, расскажешь мне, где тебя носило всю неделю? Она медлит. Потом уголок губ дёргается. — Так это ты ревнуешь? Кащей стискивает зубы. Запястья её в железной хватке его пальцев, снег тает на коже. — Я тебя, сука, в землю закопаю, если ты ещё раз у Домбыта засветишься с Цыганом под ручку. — Ой, страшно мне, пиздец, — усмехается она, но дыхание у неё сбивается. Аля чертов провокатор без тормозов. — Значит, убьёшь, да? — она склоняется ближе, задевая его губы своими. — Значит, убью, — рычит он, прежде чем врезаться в неё поцелуем. Жёстко. По-хозяйски. Так, чтобы язык немел, чтобы в крови запеклось, чтобы знала, кому принадлежит. Снег падает, хрустит под ногами. Где-то во дворе шаркнула дверь, кто-то ругается, но им обоим глубоко плевать.

***

Подъезд смердит сыростью, перегаром и чем-то ещё — чем-то таким, от чего Вадима Желтухина снова начинает трясти. Почти как в прошлый раз, когда он выволакивал Алю из притона, где её уже списали в расход. — Братан, да она сдохнет скоро, ты её на улицу потащил, ты чё, долбоёб? Это тогда орал барыга, когда Жёлтый на мороз её выносил, разгорячённую, мёртвую почти. Плевать, что голос её в тот день уже еле слышно скребся изнутри: — Вадик…нормально всё. Оставь меня. Тогда Алю уже тошнило кровью. Теперь Желтухин несётся вверх по лестнице, каждая ступенька, как заряд в голову отбивается. Он узнал. Узнал, с кем она трётся, с кем снюхалась. Кащей, блять. Этот гнида. Тварь, у которого пальцы в крови, зубы в золоте, а глаза в чёрной хуйне. Аля. Его сестра. Вечно несущаяся к обрыву, а он только успевает её ловить. Желтухин ещё внизу понял: если сейчас не разнесёт эту хату к хуям, то не успокоится. Дверь Кащеева вышибает с ноги. На кухне темнота, сигаретный дым и она. Аля в рубашке кащеевской, босая, спутанная, глаза в пол. И Кащей. Рядом. Он сидит на табуретке, курит, даже глазом не ведёт. На кухонном столе грязные чашки, на подоконнике пепельница с окурками. Смотрит на Жёлтого, как на собаку, которая случайно забежала не в тот двор. — Ты чё, падаль, делаешь, а?! — рычит Вадим, шаг вбок, к столу. — Ты, сука, совсем отмороженный? Это моя сестра, тварь ты уличная! Чё, кроет, да? Трахнул и доволен?! Кащей лениво затягивается, молчит. Желтухин вспыхивает ещё больше. — Ты где шароебишься, а? Ты в курсе, что она, блять, колется?! В комнате будто воздух выжигает. Аля дёргается, взгляд цепляется за него. — Ты заебал, Вадь. — А ты заебала меня! Щека у неё краснеет от удара. Кащей двигается быстро. В следующую секунду Желтухин уже прижат к стене, рука Кащея на его горле. — Ты чё, пёс, попутал? — шипит Костя, глаза в глаза. Вадим плюёт кровью, смотрит зло. — Ты ебанат или прикидываешься? — выдыхает он. — Ты реально думаешь, что она завязала? Да ты хоть за последнее время видел её с чистыми глазами?! Тишина. Кащей медленно оборачивается на Алю. Она вздрагивает, хочет попятиться назад, только вот ей не сбежать от церберовской хватки автора Универсама. — Это правда? Аля молчит. И это самое страшное. Вадим скалится. — Думал, ты её из ямы вытащил? Хуй там. Она по уши в говне. Кащеевы пальцы побелели, сжимаясь в кулак. Желтухин трёт челюсть ладонью, злобно хмыкает. — Ты, если реально за неё вписался, сделай так, чтоб она дури не жрала. Иначе я вас обоих в снегу закопаю. Аля закатывает глаза. — Мне за неё никто приказывать не будет, — усмехается Кащей. — Но если что, я её с того света достану. Желтухин молчит, зыркает зло. Потом плюёт на пол и уходит. В подъезде слышно, как хлопает дверь, а за окном идёт снег.